Это была бездна. И она втягивала меня. Глушила. Давила. Ломала.
Я почувствовала, как мои колени подгибаются. Как в глазах темнеет. Как в горле снова встаёт ком — уже не от хрипа, а от чужого, всепоглощающего отчаяния.
«Остановись! — кричала я себе. — Остановись, пока не поздно! Ты не сможешь это вынести! Ты сгоришь!»
Но я не могла оторваться. Мои пальцы словно приросли к его коже. К его чешуе. К его боли.
Я видела Эмму. Её смех. Её глаза. Её улиток в их тайной пещере. Я видела, как она лежит. Я видела, как он бежит к ней. Я видела, как он поднимает её… холодную. Неподвижную. Я видела, как он кричит — но крик застревает в горле, превращаясь в хрип. Я видела, как он становится камнем. Мумией. Тенью самого себя.
Это было его. Его правда. Его ад.
И я… брала это. Всё. Без остатка. Как губка. Как проклятие.
Меня трясло.
Тело сводило судорогой.
Казалось, что внутри меня столько боли, что я ее просто не переживу! Клянусь! Я никогда в жизни не чувствовала столько боли в одном человеке! И сейчас она просто врывалась в меня, в мое сознание, поглощая все светлое, что было во мне.
У меня было такое чувство, словно я коснулась высоковольтного провода и не могу отвести руку, а меня все продолжает бить током.
— Хватит! — внезапно рявкнул Ассандр, когда у меня в глазах потемнело. — Остановитесь! Я кому сказал!
Свет. Слишком яркий, резкий. Он бил по векам, заставляя снова зажмуриться. Голова гудела, как колокол после пожара — тяжело, глухо, с болью, стучащей в висках. Тело… тело было не моё. Оно было чужим, ватным, выжатым, как тряпка после стирки. Каждая мышца ныла, каждая косточка скрипела от немыслимой усталости. Это была не слабость после бессонной ночи. Это была слабость после того, как тебя пропустили через мясорубку чужой души.
Я лежала на своей кровати. Под шелковым одеялом. В той самой роскошной комнате, которая теперь стала моим домом.
«Я… жива?» — пронеслось в голове. Мысль была медленной, вязкой, как смола.
Говорят, что иногда люди едва ворочают языком. Так вот, сейчас едва ворочались мысли в моей голове.
Так, я помню.
Потом — вспышки.
Холодная, чешуйчатая кожа под моими пальцами.
Глаза лорда Эштона — фиалковые, полные не мольбы, а ужаса .
Неужели он испугался за меня?
«Хватит! Остановитесь!» — его голос, хриплый, надрывный, рвущийся из груди.
Он не просил. Приказывал.
Ха! Словно я могла что-то сделать, но не хотела!
Я не могла . Моя рука приросла к его боли, как пиявка.
Пальцы не слушались. Не то чтобы я не хотела — они просто… перестали быть моими. Как будто чья-то невидимая сила вбивала их в его кожу, в его боль, в его саму суть. Это был не выбор. Это был… захват. Мой дар перестал быть инструментом. Он стал хозяином.