А теперь? Теперь — прикосновение. Без кнопки. Без паузы. Без пауз. Как остановить? Как не утонуть? Как не сгореть вместе с ним?
— Что ж, — прошептала я, — ты просила пациента — он там, в кресле. Я исцелю его боль, он смирится с потерей, Эмма уйдёт и освободится, а я уйду строить свою жизнь. И все счастливы! Напридумывала про клетки всякие! Это нервишки просто сдают. Вырвавшись из одной клетки, тебе теперь повсюду мерещатся другие.
Я усмехнулась. Моя ужасная, хриплая усмешка. Это была не уверенность. Это была отчаянная попытка себя убедить.
Я вышла из комнаты. Пошла по коридору. Каждый шаг — как шаг к краю пропасти. «Ты сильная, Аннабель. Ты выжила. Ты исцеляешь. Ты — не его ключ. Ты — его лекарь».
Я остановилась у двери его комнаты. Глубоко вдохнула. Постучала. Тихо. Почти неслышно.
— Войдите, — донёсся его голос. Усталый. Хриплый. Но — живой.
Я вошла.
Он сидел в том же кресле. Всё так же красивый. Всё так же трагичный. Его руки — одна сжимала подлокотник, другая лежала на колене, всё ещё покрытая лёгкой, мерцающей чешуёй. Он смотрел в окно. На дуб. На пустоту.
Он не обернулся. Не удивился. Как будто ждал.
— Она опять приходила к вам? Эмма разговаривала с вами? — дёрнулся лорд Эштон, даже не дав мне открыть рот.
— Она… Она просила меня не уходить… Она просила меня помочь вам… Я… хочу попробовать кое-что, — сказала я своим хриплым, ужасным голосом.
Ассандр медленно повернулся. Его фиалковые глаза впились в меня. Не с подозрением. Не с гневом. С… осторожным любопытством.
— Что именно? — спросил он.
— Мой дар… Он изменился, — пояснила я. — Теперь он… не в голосе. А в… прикосновении. Я хочу… попробовать. Помочь вам. По-настоящему. Не словами Эммы. А… собой.
Он замер. Его взгляд скользнул по моим рукам. Потом — снова в мои глаза.
— Вы… уверены? — прошептал он. — Моя боль… Она не просто грусть. Она — бездна. Она может… утянуть вас.
— Я знаю, — сказала я. — Я… привыкла брать чужую боль. Я знаю, как с ней жить. Дайте мне попробовать.
— Хорошо, — кивнул лорд Эштон. — Попробуйте.
Я сделала шаг вперёд. Ещё один. Я стояла теперь совсем близко. Я видела каждую тень на его лице. Каждую трещину в его броне. Я видела — он боится. Не меня. А своей собственной боли. А того, что я смогу её увидеть. Услышать. Почувствовать.
Я протянула руку. Дрожащую. Несмелую. Мою единственную, хрупкую, опасную надежду.
Я коснулась его руки.
БАХ.
Не взрыв. Не вспышка. Наводнение.
Я не почувствовала его боль. Я утонула в ней. Захлебнулась.
Это был не просто горький вкус потери. Это был шторм. Шторм из криков, которых он не позволил себе выкричать. Из слёз, которых он не позволил себе пролить. Из вопросов, на которые не было ответов: «Почему она? Почему не я? Что я сделал не так?» Из вины — чёрной, липкой, как смола, — которая обволакивала его сердце, не давая ему биться. Из одиночества — такого глубокого, что в нём не было даже эха. Из страха — страха отпустить, потому что отпустить — значит признать, что её больше нет. Навсегда.