Нора, не веря своему счастью, развернулась и почти побежала к двери, едва не споткнувшись о ковер.
– Оставьте нас, – приказал лорд Эштон. Голос – тихий, но не оставляющий места для возражений.
Амбросс и Нора вышли, плотно прикрыв за собой дверь. Шаги дворецкого затихли в коридоре. Нора, бросив на меня последний, полный вины и страха взгляд, исчезла вслед за ним.
Я осталась одна с хозяином этого дома. С человеком, который только что отстоял меня перед моим мужем. И который теперь смотрел на меня так, будто я – опасный артефакт, готовый взорваться в любой момент.
– Я прекрасно знаю, что горничная солгала. Но не стану ее ругать. Она пыталась вам помочь. И это правильно, наверное… Ваш дар, – начал он, не садясь, не приближаясь. Он стоял у окна, спиной к свету, и его лицо было в тени. – Однажды он убьет вас.
Я вздрогнула. Не от слов. От интонации. От того, как он это сказал. Холодно. Расчётливо. Без капли сочувствия. Только констатация факта.
– Я видел, что он с вами сделал, – продолжал он. – Вы упали. Вы едва дышали. Вы были… опустошенной. Это не исцеление, Аннабель. Это – самоубийство. Медленное. Мучительное. Вы не доктор. Вы – сосуд. И он… он переполнен. Однажды он лопнет. И вы умрете. Поэтому я не хочу, чтобы вы помогали всем и каждому. Ни слугам, ни другим посетителям. Пусть даже тайным. Пусть даже за них очень просили.
Он говорил. И каждое его слово находило отклик в моей голове. Глухой, болезненный отклик.
«Твой голос – это не просто звук, Аннабель, – слышался в памяти голос Реджинальда, такой же ровный, такой же ледяной. – Это инвестиция. Это капитал. Его нельзя тратить на кого попало. Особенно на этих… нищих. Не хватало, чтобы ты охрипла на каком-нибудь бедняке».
Тогда я ненавидела эти слова. Ненавидела его. А сейчас… сейчас я слышала то же самое. Только вместо «голоса» – «дар». Вместо «нищих» – «боль».
Разница? Какая разница?
– Вы не понимаете, – прохрипела я, сжимая кулаки. – Я не могу просто… не помогать. Когда я вижу боль – я должна…
– В этом-то и проблема, – перебил он. Голос стал жестче. – Ваша жизнь важнее, чем чужая боль. Вы – не инструмент. Вы – человек. И я запрещаю вам использовать этот… дар. Пока вы находитесь под моей крышей – вы не будете никого исцелять. Никого. Понятно?
Запрещаю.
Слово, от которого у меня похолодели пальцы. Слово, которое я слышала двадцать лет. Каждый день. Каждую ночь.
– Вы… вы не имеете права, – прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается в узел. – Это мой дар. Моя жизнь! И я имею право распоряжаться ими, как хочу!
Глава 45
– Нет, – отрезал он. – Когда человек не видит края, кто-то должен схватить его за руку перед обрывом. Вы понимаете, о чем я?