Я смотрела ему вслед. И впервые за эту ночь… мне не было стыдно.Я чувствовала благодарность. За эту ложь, которую он позволил мне сказать. За эту комнату, которую он обещал. За этот передышку в моём личном апокалипсисе.
«Спасибо, Амбросс, — подумала я, глядя на его удаляющуюся спину. — Спасибо, что не стал спрашивать, где живут мои несуществующие родственники. Спасибо, что даёшь мне место, где можно спрятаться… хотя бы на одну ночь».
Я шла за Амброссом, как сонная тень. Каждый шаг давался с трудом — не от слабости тела, а от тяжести души. Мир стал чужим, тяжёлым, как мокрое одеяло. Горло ныло тупой, глухой болью — напоминанием о том, что я больше не могу петь. Что я - больше не я .
— Сюда, мадам, — тихо произнёс дворецкий, открывая дверь в комнату, которая могла бы стать декорацией для оперы о забытой королеве.
Огромная кровать с балдахином, шёлковые шторы, ковёр, утопающий под ногами… Всё говорило о роскоши, о деньгах, о жизни, которую я когда-то считала своей — пока не поняла, что была лишь украшением в чужой витрине.
Две горничные, как белые призраки, метались вокруг постели, расправляя простыни, взбивая подушки. Их движения были беззвучны, почти ритуальны. Они не смотрели на меня. Или, может, смотрели, но я была для них лишь ещё одной проблемой, которую нужно решить до утра.
— Мадам, — одна из горничных подошла ко мне с чем-то мягким и белым в руках, — позвольте предложить вам ночную рубашку. Леди Эштон всегда…
Я замерла.
Леди Эштон.
Это имя ударило, как пощёчина. Та самая, что смеялась над моей старостью. Та, что спала с моим мужем. Та, чьи руки, возможно, касались этого самого шёлка.
— Нет, — прорычала я, отшатываясь, как от ядовитой змеи. Мой новый, ужасный голос эхом отозвался в комнате, заставив горничных вздрогнуть. — Не надо.
Они переглянулись. Амбросс, стоявший у двери, понимающе кивнул. Он знал. Он всё знал.
— Оставьте всё как есть, — приказал он горничным. — Мадам… предпочтёт уединение.
Они исчезли, оставив меня одну посреди чужой роскоши.
Я подошла к кровати. Провела рукой по прохладному шёлку простыни. Это было невероятно мягко.
Как я раньше этого не замечала? Я ведь всегда спала на взбитой перине, на мягких подушках, на шелковых простынях. И даже не обращала на это внимания. Но сейчас, когда я осознала, что сказка закончилась, эти простыни, эта постель показались последним взмахом руки перед прощанием.
Прощанием с сытой, роскошной жизнью, к которой я успела привыкнуть за столько лет.
«Может, я в последний раз сплю на мягкой постели!» — пронеслось в голове. Завтра — улица. Ночлежка, если повезёт. Подворотня, если нет. Или просто мостовая, под звёздами, которые с сегодняшнего дня перестали быть добрыми.