– К тому же, лорд Эштон, – сказал он, и в его голосе прозвучала едкая, ядовитая насмешка, – я ведь не дурак. Я был бы не я, если бы не понял, для чего она вам нужна. – Он многозначительно посмотрел на руку Ассандра, покрытую чешуёй. – Ваша… скорбь . Ваша… боль . Я всё понял. И, поверьте, у меня есть кое-что… – он сделал паузу, наслаждаясь моментом, – …от чего вы, лорд Эштон, не сможете отказаться .
Тишина.
Глубокая, гробовая тишина, нарушаемая только тиканьем старинных часов в холле.
Я перестала дышать. Что он имеет в виду? Что у него есть? Артефакт? Зелье?
Да, в его коллекции были редкости. Такие, за которыми охотился весь мир. Но я не знала и половины того, что скрывается в тайниках мужа.
Я почувствовала, как по щекам текут слёзы. Не от жалости к себе. От ярости. От бессилия. Я снова была в клетке. И ключи от неё держали двое мужчин, которые торговались моей жизнью, как на базаре.
Ассандр молчал. Он смотрел на Реджинальда. Его фиалковые глаза были непроницаемы. Но я видела – по его сжатым кулакам, по тому, как вспыхнула чешуя на его руке, – он знал . Он понял, что Реджинальд не блефует. У него действительно есть козырь. Козырь, который может сломать их всех.
– Что именно? – наконец спросил лорд Эштон. Его голос был тихим. Опасным. Как шепот перед бурей.
Реджинальд улыбнулся. Широко. Победно. Как хищник, который загнал жертву в угол.
– Это… сюрприз, лорд Эштон, – прошипел он. – Сюрприз, который я раскрою только тогда, когда мы сядем за стол переговоров. В вашем кабинете. Как и подобает джентльменам. А пока… – он снова посмотрел наверх, словно знал, где находятся мои покои. – …попрощайтесь с ней, лорд Эштон. Попрощайтесь… навсегда. Потому что завтра она снова будет моей женой. И моей собственностью.
Глава 40
Послышался ядовитый смех лорда Эштона.
Я стояла за углом, прижавшись к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле, в том самом месте, где ещё вчера сжимались пальцы Реджинальда. Желудок сжался в тугой узел, подступая к самому горлу. Ладони, прижатые к штукатурке, были липкими от пота. Колени предательски дрожали, и я впилась пальцами в стену, боясь рухнуть на пол. Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу, а в ушах начал звенеть тонкий, противный звон, заглушая даже мерное тиканье часов внизу.
Мне было дурно. Не от слабости после исцеления Мэри, а от омерзения. От того, что этот человек, стоящий внизу в своём белоснежном костюме, как ангел-хранитель, на самом деле – мой палач. Он пришёл не за мной. Он пришёл за даром. За моей болью, которую я вбираю в себя, чтобы дарить другим облегчение. Он хочет превратить меня в свою личную аптечку. В вечный источник исцеления для своих грязных дел и ещё более грязной совести.