Его лицо было бледным, почти прозрачным, а глаза – фиалковыми и пустыми, как два озера, в которых утонула вся радость мира. На руке – чешуя мерцала тусклым, больным светом.
Он стоял напротив Реджинальда. Только сейчас я заметила, что пол в холле напоминал шахматную доску. Мой муж вырядился в белоснежный костюм, который, сверкал драгоценностями. Он вообще любил белый цвет, считая его идеальным.
Лорд Эштон был в черном, словно воплощение этого дома, его скорби, его траура.
Все это выглядело отсюда, сверху, как партия на шахматной доске, когда остались два короля. Я в шахматах разбиралась на уровне "конь ходит буквой "гэ"". Поэтому не знала, бывала ли вообще такая ситуация, когда на доске остаются только два короля.
Я стояла за углом, стараясь не выдавать своего присутствия. Мне было дурно. Не от слабости после исцеления Мэри, а от ужаса. От того, что мой муж, человек, который считал меня вещью, снова пришёл, чтобы забрать свою собственность.
–Итак, вы пришли за вашей женой. Который вы сами выбросили на улицу, – произнёс лорд Эштон, его голос был тихим, хриплым, но в нём звенела сталь. – Так зачем она вам? Что изменилось за несколько дней?
Реджинальд усмехнулся. Он любил такие моменты. Моменты, когда он мог показать своё превосходство. Когда он мог врать так красиво, что ложь становилась почти правдой.
– О, лорд Эштон, – сказал он, разводя руками с театральным сожалением. – В ту ночь… я погорячился. Да, признаю. Мужская ревность, вы же понимаете? Увидеть свою жену… в чужом доме, в такое время… Это… это задело мою честь. Я сказал лишнего. Сделал лишнего. Но сейчас… сейчас я хочу загладить свою вину. – Он снова повысил голос, зная, что я здесь и слышу его. Голос мужа стал… ласковым. Фальшиво-ласковым. – Аннабель – моя жена. Любимая жена. И я уверен, что как только я поговорю с ней, как только мы… поговорим по душам, этот нелепый инцидент будет исчерпан. В нашей семье снова воцарится мир. И счастье.
Мир? Счастье?
Меня затошнило. По-настоящему. Я схватилась за горло. После того, что он сделал? После того, как он сдавил мне горло? После того, как он назвал меня «старой дурой» и «птичкой, которая больше не поёт»? После того, как он ушёл, держа за руку свою любовницу?
Никакого мира не будет. Никогда. Он хочет не мира – он хочет контроля. Он хочет вернуть свою вещь на полку. Он хочет, чтобы я снова молчала. Снова улыбалась. Снова пела по его приказу.
Но Реджинальд не закончил. Он резко сменил тон. Его лицо стало серьёзным, почти… деловым. Он подошёл на шаг ближе к лорду Эштону, понизив голос, но так, чтобы я всё равно слышала.