— Она разговаривает! — прошептала я, чувствуя, как внутри всё неприятно сжалось, словно в тисках.
— Вы правы! — согласился Амбросс, и его лицо мгновенно преобразилось в маску театрального ужаса. Он даже театрально хлопнул себя по лбу. — Я прямо слышу её голос: «Амбросс! Ты забыл протереть мои перила!». Ах, мне ужасно стыдно перед вами и лестницей! Прямо сейчас исправлюсь!
Он уже потянулся к карману за тряпкой.
Я уставилась на него. Он был идеален. Слишком идеален. Его лицо — чистая, неподдельная маска невинности. Но в глазах… в глазах мелькнула тень. Тень того, кто знает. Кто видел. Кто просто… притворяется.
Этот факт меня расстроил. Нет, не просто расстроил — раздавил. Я стояла на пороге свободы. На краю. Одно движение — и я была бы за дверью. Свободна. Независима. Хозяйка своей судьбы.
Но нет.
Нельзя никак обойтись без меня.
Если бы Амбросс видел Эмму — он мог бы передавать её слова отцу. Если бы слуги слышали её шёпот — они могли бы утешать лорда Эштона. Если бы хоть кто-то ещё мог с ней разговаривать — я была бы… заменяема.
Но я — единственная. Единственная нить, связывающая живого отца с мёртвой дочерью. Единственная, кто может принести ему хоть каплю света. Единственная, кто может… исцелить.
И эта единственность — моя клетка.
Я посмотрела на дворецкого. Потом — на дверь. На ту самую дверь, за которой был свободный мир. Мир, где я могла быть собой. Где я могла лечить. Где я могла жить. Где я могла бы… забыть.
— Хорошо, — выдохнула я обречённо. Слово прозвучало, как приговор. — Я остаюсь.
Амбросс буквально расцвёл. Его лицо озарила улыбка, от которой стало светлее в этом мрачном холле.
— Благодарю вас, мадам, — сказал он, и в его голосе была не просто благодарность, а… облегчение. Глубокое, искреннее, как будто он только что избежал катастрофы планетарного масштаба. — Я… Я прикажу подать обед в саду. Свежий воздух… Он так полезен для… эээ… восстановления сил. И для размышлений. Особенно… о важных решениях.
Он исчез, растворившись в тени коридора, как призрак, выполнивший свою миссию. Или как тюремщик, только что убедившийся, что дверь камеры моей совести надёжно заперта.
Я пошла в свою комнату. Не как гостья. Не как героиня. А как пленница, которая сама вручила ключи от своей клетки врагу.
Свобода была так близко. Я почти дотронулась до неё. Почти почувствовала вкус ветра на губах. Почти услышала, как поют птицы за этими стенами.
Но вместо ветра — запах лаванды с постельного белья. Вместо птиц — тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Вместо свободы — золотые прутья.
Я подошла к окну. Посмотрела на сад. На старый дуб. На небо, такое же свободное, как и вчера.