Дверь тихо открылась.
Амбросс вошёл, как тень, которую выгнали из света. Его лицо – белее мрамора. Глаза – опущены. Руки дрожат, хотя он держит их за спиной, как истинный дворецкий, который даже в аду сохранит достоинство.
– Мадам… – прошептал он, и в этом шёпоте не было тревоги.
Я уже понимала. Это был конец.
– Ребёнок… потерян, – произнёс он, осматриваясь.
Я замерла.
Не от горя.
От ярости.
От того, как легко ложь становится правдой, если в неё верят достаточно людей.
– Амбросс! – вырвалось у меня, и я схватила его за рукав, будто он мог уплыть, как последняя доска в бурю. – Она сама мне показала панталоны перед тем, как устроить спектакль! Это может быть даже не её кровь! Её осматривали? Настоящим кристаллом? Магией? Или просто поверили на слово, как дураки?
Он кивнул, не поднимая глаз.
– Доктора проверили. Кристаллом. Ребёнка… нет. Когда захотели осмотреть более детально, она забилась, заметалась, зарыдала… и не дала себя осмотреть. Сказала: «Не трогайте меня! Вы убьёте то, что осталось!» Они… поверили. Что это – шок. Что это – скорбь матери.
Я сжала зубы так, что заскрипели. Вот они, врачи! Доктора, которым проще потерять пациентку, чем нарушить правила этикета!
– Амбросс… Хоть ты мне веришь? – с надеждой спросила я, глядя в глаза дворецкому. – Она сама устроила это представление! Дело в медальоне! Со змеями. Я видела его в коллекции моего мужа! Он не обычный! Я чувствую это! Но я ничего не могу найти! Ни в одной книге! Ни одного упоминания!
Он поднял на меня взгляд.
В его глазах – не сомнение.
Не вежливое сочувствие.
А вера.
Твёрдая, как сталь. Тихая, как клятва.
– Я вам верю, мадам, – сказал он почти свято. – Я верю, что вы бы никогда не причинили зло лорду Эштону. Ни ему. Ни ребёнку. Ни даже… ей. Но… как видите… – он сделал паузу, и голос его дрогнул, – …сейчас он потерял надежду. Он сидит в детской. Смотрит на колыбельку. И молчит. Так же молча, как после смерти Эммы.
Я отпустила его рукав.
Подошла к зеркалу.
Посмотрела на своё отражение – сорокалетнюю женщину с хриплым голосом, с пылью на пальцах и пустотой в груди, где раньше жила надежда.
И поняла. Это всё. Конец. Точка.
Мне казалось, что счастье, словно отблеск, мелькнуло в моей жизни и… всё вокруг снова погрузилось во тьму.
Я больше ни секунды не хочу оставаться в этом доме.
Не потому что боюсь.
А потому что не вынесу.
Не вынесу его взгляда – того самого, что говорит: «Ты снова разрушила моё чудо».
Не вынесу, как он будет смотреть на меня – не как на спасительницу, а как на убийцу надежды. И ведь ему ничего не объяснишь… Сердце, способное любить так, что света белого не видит, откажется слушать голос разума.