Амбросс усмехнулся, поправляя складки на салфетке.
– А вы не знали? Наш лорд в шесть лет сел за бухгалтерские книги. В тот же день, когда похоронил родителей. Игрушки? Он их сжёг. Сказал: «Детство – роскошь, которую я не могу себе позволить».
Он помолчал, глядя на детскую кроватку.
– А с Эммой… он впервые позволил себе быть мальчишкой. Они строили пещеры из веток, ловили улиток, шептались ночами… Он не просто любил её. Он возвращал себе детство через неё.
– И теперь… – прошептала я.
Но умолкла.
Я вернулась в библиотеку, допила в один глоток остывший чай и отдала дворецкому кружку.
– Пойду я! Нужно будет проверить, как слуги выполнили приказ лорда по поводу цвета стен! – вздохнул Амбросс.
Я понимала. Для Ассандра – это шанс. Это его лекарство от боли. И не мешала ему.
Библиотека дышала тишиной – той самой, что оседает на полках вместе с пылью веков и шепчет сквозь пергаменты: «Здесь знали всё… но никому ничего не сказали».
Я сидела на полу, окружённая грудой томов, будто пыталась построить из них крепость против собственных мыслей. Руки в пыли, волосы растрёпаны, платье испачкано. А в голове – пустота. Ни страха, ни надежды. Только тяжёлое, упрямое ожидание.
Ожидание чего? Я ещё не знала? Ожидание того, что рано или поздно меня выставят из этого дома? Или чего-то пострашнее?
Я видела, как лорд Эштон вчера ходил по детскому крылу. Не как тень, не как призрак скорби – как человек.
Он сам подбирал обои – не чёрные, не серые, а нежно-голубые, с серебристыми узорами, будто отблески луны на воде. Он мерил колыбельку, проверял, не скрипит ли. Даже игрушку купил – деревянного дракончика с янтарными глазами. Положил её на подушку и постоял долго, глядя на неё, как на чудо.
И в этом была вся боль.
Он ждёт ребёнка.
Не как долг. Не как ошибку.
А как чудо.
А я… Я сижу здесь, среди книг, которые молчат, как гробницы, и пытаюсь понять: а что я? Гостья? Целительница? Женщина, которую он почти поцеловал, но не назвал по имени?
Но при этом я всеми силами пытаюсь предотвратить катастрофу, которую предчувствую, но о которой не знаю ровным счётом ничего.
Я сжала том так, что ногти впились в кожаный переплёт. В груди – тяжесть, будто я уже несу на плечах гроб.
Что, если я ошибаюсь? Что, если это не медальон, а просто украшение?
Но тогда зачем леди Эштон рыщет по чердаку, как воровка?
Я провела ладонью по корешку тома «Забытые артефакты Востока». Пальцы дрожали. Не от усталости. От того, что внутри всё сжималось, как пружина перед прыжком в пропасть.
– Ладно, – прошептала я, – если ты не хочешь говорить со мной, Эмма… хотя бы дай мне понять, что делать. Речь идёт о твоём папе!