– Три в день?! – завопил кто-то из задних рядов. – Это издевательство!
– Она выбирает, кому жить! – выкрикнул другой.
Люди толкались. Глаза – полные отчаяния, злобы, надежды. Они не видели во мне женщину. Они не видели во мне человека. Они видели фонтан чудес, который почему-то перестал литься для них.
И вдруг – рука.
Грубая. Мозолистая. Сжавшая моё запястье, как клещ.
Это был он.
Тот самый мужчина с бледным мальчиком на руках.
Тот, кто проклял меня.
Тот, кто назвал меня «продажной тварью».
– Ты думаешь, я не вижу? – прошипел он, лицо его исказилось от боли и ярости. – Он тебе заплатил! И вылечился без очереди! А мой сын… мой сын умрёт, пока ты будешь выбирать, чья боль тебе сегодня по душе!
Он тащил меня вперёд, к своей жене, к ребёнку, который едва дышал.
– Вылечи его! – зарыдал он, и в его голосе не было уже проклятия – только мольба. – Прошу! Я всё отдам! Дом! Землю! Жизнь! Только спаси его!
Я попыталась вырваться. Но в этот момент – его пальцы коснулись моей кожи.
И что-то случилось. Он почувствовал.
Не боль. А облегчение.
Его лицо изменилось. В глазах – не ярость, а изумление.
– Ты… ты уже забираешь! – прошептал он. – Ты уже берёшь её! Не хочешь дарить сама, отдашь силой! Я – отец! Я должен сделать всё, чтобы мой ребёнок жил!
И он потащил мою руку к груди мальчика.
Я сопротивлялась. Кричала. Но силы не было.
Моя ладонь коснулась ребёнка.
И тогда – всё пошло наперекосяк.
Боль мальчика ударила в грудь – не как волна, а как кулак изнутри. Я почувствовала, как рвётся кожа на висках, как горло сжимает чужой крик, как глаза заливаются чужими слезами, которых нет. Это был не цунами. Это был обвал. И я – под ним.
Люди вокруг поняли.
– Она лечит! – закричала женщина, а ее голос сорвался на визг. – Она уже лечит! А меня?!
– Дай мне! – завопил кто-то, хватая меня за плечо.
– Моя жена умирает! – выл другой, прижимая мою руку к своей груди.
Меня окружили.
Схватили. Трогали, дёргали за руки, как игрушку. Каждый тащил к себе, едва не разрывая на части.
Десятки рук.
Десятки болей.
Боль вдовы, потерявшей мужа.
Боль матери, чей сын сошёл с ума.
Боль старика, который не может забыть лицо жены.
Боль юноши, преданного возлюбленной.
Боль, боль, боль…
Она врывалась в меня – не через ладони, а через кожу, через глаза, через горло.
Я не могла остановиться.
Я не могла сказать «нет».
Я была как сосуд с трещиной – и теперь он лопался.
В ушах звенело.
Перед глазами – чёрные пятна.
В груди – пустота, превращающаяся в ад.
– Хватит! – кричала Джоан, бросаясь в толпу. – Отпустите её! Вы что, не видите?! Она умирает! Вы просто… вы просто не люди, а… свиньи! Вот вы кто!