Пальцы — длинные, сильные. На одном — фамильный перстень. Чёрный камень, будто капля ночи, застывшая на коже.
Каждое движение — как молитва. Каждый жест — как прощание.
Он был одет в чёрный бархат, оттенявший бледность лица.
Он не пытался быть красивым.
Он был.
Когда он наконец поднял на меня взгляд — я почувствовала, как сердце дрогнуло. Словно на меня обрушилась вся его боль.
Он промолчал. Не поздоровался. Даже не кивнул.
Я поняла: дворецкий прав. Дело плохо.
Над камином — портрет девочки. Те же фиалковые глаза. Умные. Смеющиеся. Живые. В руках — та же кукла.
У меня дрогнуло сердце. Больно. По-настоящему.
Теперь эта кукла покоилась на коленях у осиротевшего отца.
— Начните, пожалуйста, — шепнул дворецкий, стоя в дверях. Его голос слился со скорбной тишиной, не нарушая её.
Я закрыла глаза. Набрала воздух.
Боже, как тяжело.
Я собрала всё: всю любовь, всю надежду, весь свет, что был внутри, чтобы отдать это тому, кто сейчас больше всех в этом нуждался.
И запела.
Мой голос — не просто звук. Это было лекарство. Волна тепла и света, растекающаяся по комнате, касающаяся стен, потолка, пола… и наконец — его.
Он поднял голову. Наши взгляды встретились.
Я увидела: Боль. Бездонную. Глубокую.
Но ещё — проблеск чего-то живого. Человеческого.
Я пела. Вкладывала в каждую ноту сострадание, свет, надежду. Но этого было мало. Боль не уходила — только отступала.
Слуги за дверью плакали. Дворецкий смотрел на меня с мольбой.
Когда песня закончилась — тишина стала такой плотной, что можно было услышать, как бьётся сердце умирающего.
Я подошла к дворецкому, чувствуя себя выжатой.
То, что я забираю у других — остаётся во мне. Я проживаю чужую боль.
— Понадобится несколько раз, — прошептала я. «За раз я эту боль не переживу», — добавила про себя.
— Да, да, конечно! Вы скажете, когда за вами заехать — и я приеду! Только бы господину стало легче! — закивал Амбросс. — Сколько мы вам должны?
— Я не возьму денег, — ответила я. — Это… просто доброе дело.
Он кивнул. Поблагодарил. Предложил отвезти меня домой.
Я хотела только одного — запереться в комнате, выплакать чужую боль, прожить её и отпустить.
— Пойдёмте! — позвал он.
Мы уже были в холле, как вдруг раздался звук подъезжающей кареты.
Амбросс напрягся. Посмотрел на меня.
— Вот зараза! — выдохнул он.
Я не поняла.
Карета остановилась.
Мы замерли.
— Мадам… вам лучше спрятаться, — прошептал дворецкий. — Я отведу вас в комнату. Подождите тихо…
— Зачем?
— Вас могут увидеть, — коротко сказал он. — Я потом выведу вас незаметно. Это временное неудобство. Только… у нас оно постоянное.