– Сколько ты будешь меня спасать? – прошептал он, и в его голосе не было упрёка – только изумление. – Спасать мою душу?
Я прижала ладони к его спине. Почувствовала, как под тканью камзола пульсирует чешуя – не от скорби, а от жизни.
– Мне кажется, это стало уже традицией, – прошептала я. – Спасать друг друга.
Он отстранился чуть-чуть, но не отпустил. Взглянул в глаза – и в его фиалковых безднах я увидела всё: благодарность, боль, надежду… и страх.
– Наверное, в тот день, когда ты впервые спела для меня, это была судьба, – сказал он. – Ты спасла меня от смерти.
– А ты спас меня от мужа, который убил бы меня, – ответила я, чувствуя, как ком подступает к горлу.
– Потом ты спасла меня от чудовища, – прошептал он, гладя меня по волосам, как будто я – не женщина, а последний огонёк в его мире.
– А ты – от голода и улицы, – сглотнула я.
– Ты спасла меня от самого себя, когда прислала письмо… – его голос дрогнул. – Когда я уже готов был поверить в ложь, ты вернула мне правду.
– А ты спас меня от разъярённой толпы… – прошептала я. – От их жадных рук, которые рвали меня на части, как тряпку.
Он замолчал. Посмотрел на меня так, будто впервые увидел не спасительницу, не целительницу, не проводника к дочери – а просто женщину. Уставшую. Израненную. Но живую.
– А теперь… – начал он, и в его голосе прозвучала мольба, – спаси меня от мысли, что ты снова уйдёшь.
Он опустился на одно колено.
Не как лорд. Не как дракон.
Как человек, который просит не руку, а сердце.
Из кармана он достал кольцо.
Золотое. Оно было без камня, но на нем была изображена клетка с открытой дверцей, за которой сидит маленькая птичка. Невероятная работа!
– Будь моей, – прошептал он. – Не как гостья. Не как спасительница. А как жена. Как дом. Как свет, без которого я больше не могу. И знай, что я не держу. Ты можешь уйти в любой момент… Это не клетка. Это защита… Я не буду закрывать дверь. Чтобы ты знала, что она всегда открыта. Ты не пленница. Ты птичка, которую любят. О которой заботятся. Которую защищают…
Я смотрела на него. На это кольцо. На его глаза, полные не власти, а уязвимости.
И уже открыла рот, чтобы сказать «да»…
– Соглашайся! – раздался детский голос.
Мы оба обернулись.
В дверном проёме стояла Эмма.
Не призрак скорби. Не тень прошлого.
Она сияла. По-настоящему. Как будто внутри неё горел маленький солнечный огонёк.
Она подбежала, обвила меня руками – и я почувствовала тепло. Не призрачное. Настоящее.
– Теперь мне можно уходить, – прошептала она, и в её голосе не было грусти – только облегчение. – Месть свершилась. Правда восторжествовала. Я больше не призрак.