Я хватаю пульт с тумбочки и включаю телевизор, но прежде чем это сделать, моя рука замирает. Я бросаю взгляд на Ашера, пальцы подергиваются, словно вот-вот потянутся к нему или коснутся его руки, чтобы почувствовать что-то осязаемое, что-то реальное. Но я останавливаюсь. Ничего реального, помнишь? Сделав резкий вдох, я включаю телевизор, позволяя тихому фоновому шуму заполнить комнату. Экран мерцает, бессмысленный статический шум сменяется какой-то ночной передачей, которая меня не интересует. Лишь бы не думать слишком много, не чувствовать слишком много. Но я чувствую.
И это пугает сильнее всего.
ГЛАВА 42
Любовное письмо, написанное в пепле
Время летит как в тумане. Я даю ему обезболивающие, когда он шевелится, меняю капельницы и измеряю температуру. Тяжесть изнеможения давит на мои конечности, но я заставляю себя оставаться бодрой. Каждое движение кажется медленным, тело болит от часов, проведенных над ним. Беспомощность гложет меня, ненавижу видеть его таким, ненавижу то, что ничего не могу сделать, кроме как ждать.
В горле образуется ком.
— Ну же, Ашер. Ты же сильнее этого.
Я почти не отхожу от него, заставляя пить воду понемногу, когда он просыпается, и шепчу ему заверения, которые он, вероятно, даже не слышит. Я совершенно измучена. В какой-то момент пришел Борис и принес мне тарелку еды. Но я едва могу есть.
После последней дозы лекарств я наконец позволила себе заснуть на своей импровизированной кровати в кресле, которое притащила из гостиной.
Не знаю, сколько времени поспала, когда меня разбудил стон.
Я сажусь, пульс бешено колотится в ушах. Его лицо покрыто потом. Моя рука прижимается к его лбу — слишком горячо. Чертовски горячо. Мои пальцы дрожат, когда я проверяю пульс, его дыхание поверхностное и неровное.
Он весь горит. Черт.
Я спешу в ванную, хватаю свежую мочалку, смачиваю ее в холодной воде и отжимаю. Вернувшись, я снимаю с него влажные простыни, в воздухе витает запах пота и лихорадки. Его кожа влажная под моими пальцами, грудь поднимается и опускается неровно, медленно. Я прижимаю охлажденную мочалку к его лбу, надеясь сбить температуру, но он почти не реагирует. Его тело дергается, он беспокойно впадает в лихорадочный бред.
Я колеблюсь, телефон в руке, пальцы зависают над кнопкой вызова. А вдруг я преувеличиваю? Но потом я смотрю на него — его кожа покраснела, дыхание прерывистое — и сомнения исчезают.
Я набираю номер, голос мой напряжен, когда я объясняю врачу новые симптомы.
Он слушает, его тон становится серьезным.
— Буду через 20 минут.
Меня охватывает чувство облегчения, но оно длится недолго. Ашер шевелится, его губы едва слышно что-то бормочут. Я крепче сжимаю телефон.