Мне бы следовало встать. Принять душ. Выпить воды. Притвориться дееспособным взрослым. Но я не двигаюсь. Не могу.
Моя рука скользит под простыни, медленно и нерешительно поглаживая живот, словно я могла бы отговорить себя, но мы обе знаем, что этого не произойдет. Моя кожа все еще теплая — хотя не уверена, ото сна ли это или от всего того, что я отказывалась чувствовать прошлой ночью. Пальцы опускаются ниже, дразня близость той ноющей тяжести, что тлела с тех пор, как я, спотыкаясь, вошла в квартиру. Когда я наконец прикасаюсь к себе, я делаю резкий, прерывистый вдох.
Я провожу пальцами по своей влажной, разгоряченной киске, сначала едва ощутимо, потом чуть сильнее, стремясь к тому давлению, которого так жаждала, не желая в этом признаваться. Моя спина выгибается, бедра поднимаются навстречу руке, дыхание перехватывает с каждым выдохом. И он снова здесь — не в комнате, а в моем воображении — сдержанно агрессивно смотрит на меня, словно знает, какой у меня вкус, словно решает, какие части моего тела он разрушит в первую очередь.
Я представляю его голос, низкий и хриплый у моего уха, и от одной этой мысли мои бедра дергаются. Представляю его тяжесть, прижимающую меня, щетину, царапающую шею, как его рука обхватывает ее, не сильно, а лишь достаточно, чтобы я замерла. Он точно знал бы, что делать — куда давить, когда сдерживаться, а когда довести до того, чтобы я распалась у него в руках.
Моя свободная рука сжимает простыню, пальцы все сильнее и быстрее массируют клитор, следуя ритму, в котором нуждается мое тело. В фантазии он меня совсем не касается, просто стоит и наблюдает, губы изогнуты в медленной, сокрушительной ухмылке, словно это должно было произойти, словно я принадлежу ему с того самого момента, как он на меня посмотрел.
Напряжение нарастает быстро — слишком быстро — жар нарастает, спадает и снова нарастает, пока я не могу больше сдерживать звук, поэтому я так сильно кусаю губу, что чувствую жжение, когда разрядка обрушивается на меня. Жарко, резко и всепоглощающе. Все мое тело напрягается, затем расслабляется, дрожа под натиском волны.
Она угасает, оставляя после себя тепло, стыд и нечто опасно близкое к тоске, но одна мысль не дает мне покоя, как заноза:
Я даже не знаю его имени.
ГЛАВА 7
Она думает, что одна. Но это не так.
Досье Вайолет лежит на пассажирском сиденье рядом со мной, словно немой укор. Я уже дважды его прочел, но открываю снова, представляя, что найду что-нибудь новое, скрытое между строк.
Вайолет Коул.
Возраст двадцать восемь лет.
Законный опекун шестнадцатилетней сестры.