Боль пронзает меня, обжигающая и неумолимая, но мое тело продолжает двигаться вперед, пока я претендую на нее всеми возможными способами. Моя хватка на ее бедрах оставляет синяки, удерживая нас обоих, пока я вхожу в нее, стремясь к последнему, сокрушительному разряду. Из моего горла вырывается гортанный рык, сила моего разряда обрушивается на меня, как разражающаяся буря. Все мое тело горит огнем, мои бедра в последний раз входят в нее, когда наслаждение взрывается и увлекает меня за собой. Мир сужается до нее — до ощущения того, как она сжимается вокруг меня, как все еще дрожит ее тело, и до той первобытной, разбитой манеры, с которой она произносит мое имя, словно я единственное, что удерживает ее на связи с реальностью.
Я кусаю ее за шею; это последний след, клеймо, которое останется надолго после того, как этот момент утихнет. Ее вздох превращается в резкий, прерывистый стон, и ее пальцы сжимаются на моей коже так, словно она никогда не хочет отпускать.
А может быть, и я сам этого не хочу.
Она моя.
Так было всегда.
ГЛАВА 48
Афтершоки
Я распласталась под ним, измученная в самом лучшем смысле этого слова, моя ухмылка ленивая и неисправимая, а дыхание все еще прерывистое. Ашер склонился надо мной, его пальцы впиваются в мои бедра, словно ему нужно удержать меня здесь — словно я могу исчезнуть, если он отпустит, — но это больше, чем просто обладание. Это заземление. Словно ему нужно напоминание о том, что я настоящая, что этот момент реален, не просто удовольствие от него, но и доказательство чего-то более глубокого, чему он не хочет давать название.
И я это знаю, до самых костей.
Я мне кое-что удалось доказать.
Он нуждается во мне.
Дело не только в наркотике.
Во мне.
Его большой палец медленно скользит по моей нижней губе, темные глаза следят за моим лицом, и что-то грубое ускользает от его обычного контроля.
— Ты выглядишь слишком довольная собой, котенок.
Я намеренно облизываю губы, наблюдая, как напрягается его челюсть, словно ему что-то стоит сдерживать реакцию.
— Так и есть.
Когда он выходит из меня, это происходит медленно — неохотно — из его уст вырывается резкий вдох, словно его тело ненавидит разлуку. Он тяжело и неуверенно заправляет штаны, словно борется с желанием остаться на месте. Его рубашки по-прежнему нет, она где-то в хаосе лаборатории, а его обнаженная грудь краснеет от следов моих ногтей, которые я оставила.
Он выглядит измотанным.
Непривычно для него.
Даже в таком виде — растрепанный, с покрасневшей кожей и неровным дыханием — он держится с непринужденной уверенностью. Мышцы напряженные. Челюсть сжата. Словно он мог бы войти прямо в зал заседаний и заставить мужчин вдвое крупнее себя сдаться, не повышая голоса.