Я ломаюсь.
Сдавленный стон вырывается из моих губ, когда я, покачивая бедрами вперед, стремясь к удовольствию, полностью теряю способность сопротивляться.
Ашер одобрительно кивает.
— Уже лучше.
Моя спина выгибается дугой. Пальцы впиваются в стену. Все расплывается, кроме жара, давления и того, как он безошибочно знает, как довести меня до края.
— Ашер, — выдохнула я, скребя ногтями по стене.
— Отпусти, — приказывает он, в его голосе — жар, властность. — Кончи для меня.
И я это делаю.
Наслаждение пронзает меня, сокрушительное и яростное, мое тело сжимается вокруг его пальцев, а стон прерывается при произнесении его имени.
Ашер не останавливается. Он нежно ласкает меня, его прикосновения становятся мягче только тогда, когда я изнемогаю и начинаю дрожать, прижимаясь к нему.
Затем, так же легко, как он берет ситуацию под контроль, он отпускает ее.
Он отступает назад, поправляя рукава, словно только что не выпотрошил меня в темноте.
Я прислоняюсь к стене, рвано хватая ртом воздух, пытаясь найти равновесие или хоть какое-то достоинство. Он делает еще один шаг, с самодовольной непринужденностью человека, который точно знает, что сделал.
Он наклоняется ко мне в последний раз, его голос приятно обволакивает мое ухо.
— До следующей встречи, котенок.
И я остаюсь в темноте, задыхаясь, дрожа, а мое тело все еще содрогается от воспоминаний о его руках.
ГЛАВА 11
Дьявол наблюдает. И ему это доставляет удовольствие
В пентхаусе наконец-то тихо, но тишина не приносит того покоя, какой должна. Она висит тяжелой, густой пеленой, пропитанной призраками тел, потом и пролитым шампанским — и смутным воспоминанием о ней, все еще насаживающейся на мои пальцы. Такие ночи должны оставлять меня довольным, даже самодовольным. Победоносным.
Но не сегодня.
Я сижу в своем кабинете, бурбон на столе нетронут, а мониторы отбрасывают холодный синий свет на стеклянные стены. Мое внимание приковано к одному экрану. Одному лицу. Одной проблеме.
Вайолет Коул.
На самом большом мониторе мелькают кадры вечеринки, повторяющиеся, кажется, в сотый раз. В гостиной царит полный хаос — тела переплетены и отчаянны, в воздухе витает наслаждением, той самой декадентской атмосферой, которой люди делают вид, что не наслаждались. Но она стояла в стороне от всего этого. Неподвижная. Тихая. Наблюдала, словно записывая каждый вздох.
Ее взгляд не стал затуманенным. Он стал более острым.
Ее губы приоткрылись — не от невинности или шока, а от любопытства.
И это любопытство? Этот голод? Ударил, как кулак под дых.
Она не понимала, что делает с собой. И со мной тоже.