Мои руки сжимаются в кулаки по бокам. Он всегда такой сдержанный и неприкасаемый — видеть его таким, растерянным, вызывает во мне дрожь.
Он никого не подпускал близко, не позволял никому увидеть трещины под доспехами. Но теперь? Теперь нет ни маски, ни щита, только грубые грани человека, который слишком долго нес на себе слишком много бремени.
Я делаю единственное, что приходит мне в голову — разговариваю с ним.
— Ты идиот, ты же знаешь?
Мой голос тихий, но руки остаются неподвижными, когда я провожу влажной тряпкой по его шее.
— Ты отталкиваешь всех, но когда ты вот такой… когда ты слишком не в себе, чтобы спрятаться… — Я резко выдыхаю. — Может быть, ты не такой бессердечный, под своей маской.
Слова повисают между нами, мягкие, но неоспоримые. Ашер дышит медленнее, прерывисто, лихорадочно открывая глаза. Впервые за несколько часов они кажутся чуть яснее, словно он на мгновение выныривает из тумана. Его глаза устремляются к моим, ищущие, растерянные.
Затем, прежде чем я успеваю остановиться, вопрос вырывается наружу.
— Кем она для тебя была?
У него перехватывает дыхание. Даже в лихорадочном бреду это имя имеет над ним власть.
— Серафина Редмонт.
— Она была моей старшей сестрой. Моей опорой. В доме, где царила отцовская жестокость, она была моим щитом, моим убежищем. Она принимала удары за меня, шептала мне в темноте, что я не одинок. Что всегда будет со мной.
Ашер ерзает под влажными простынями, нахмурив брови. Тихий стон вырывается из его губ, тело напрягается, а затем снова расслабляется.
Я крепче сжимаю ткань в руках, сердце бешено колотится.
— Пока она не влюбилась в Ринальди.
Его дыхание становится прерывистым, грудь поднимается неестественными, поверхностными движениями. Он сильно дрожит, из горла вырывается прерывистый звук.
— Пока отец не убедился, что она поплатилась за это. «Кажется, за мной кто-то следит». Ее голос дрожал той ночью, когда она позвонила мне.
Пальцы Ашера дергаются, губы приоткрываются. Выражение его лица искажается, он находится во власти чего-то более глубокого, чем лихорадка. Я нежно сжимаю его руку, не зная, чувствует ли он ее.
— И я побежал. Бежал быстрее, чем когда-либо прежде. Но было слишком поздно.
Резкий вздох разрывает его, голова беспокойно дергается на подушке.
Я снова прижимаю холодную ткань к его лбу, шепча его имя, но он не отвечает.
— Я увидел ее под уличным фонарем. Услышал выстрелы. Я взял ее на руки. Кровь. Столько крови.
Его тело напряглось, из уст вырвался сдавленный стон.
У меня перехватывает дыхание, когда я вижу, как боль мелькает на его лихорадочном лице.