Его взгляд скользнул по марлевой повязке, покрывающей рану.
— Проверяй бинты каждые пару часов. Если кровь проступит насквозь, дави на рану и меняй повязку. Следи за отеком, покраснением и за тем, не появляется ли что-то лишнее. — Он делает паузу. — Гной — это инфекция, а на такую роскошь у нас сейчас времени нет.
Он достает из кармана визитку и сжимает ее у меня в ладони.
— Мой номер. Если у него поднимется температура, начнется бред или изменится дыхание, сразу звони. Без раздумий.
Он выдыхает, в последний раз оглядывается на Ашера и выпрямляется.
— Я сделал все, что мог. Теперь все зависит от него.
Не говоря больше ни слова, он хватает сумку и направляется к двери, его шаги эхом разносятся по коридору.
Я безучастно киваю, едва осознавая слова. В груди сжимается, словно кто-то сжал мои ребра кулаком и не отпускает. Ашер шевелится, поворачивая голову набок, и я задерживаю дыхание.
Его ресницы едва заметно дрожат, его взгляд хрупко, застыл на мне на долю секунд. Облегчение нахлынуло на меня так быстро, что чуть не сбило с ног.
— Ты идиот, — шепчу я, голос мой дрожит, несмотря на попытки говорить.
Его губы дрогнули, на лице появилась легкая усмешка.
— Не… хотел испортить тебе вечер.
Не успев сдержать смех, я слышу свой дрожащий смешок.
— Заткнись и ложись спать.
Но когда воцаряется тишина, мои мысли отказываются следовать за ней. Я смотрю на него, наблюдая за медленным подъемом и опусканием его грудной клетки, пока капельница поддерживает его состояние. Видеть его таким — таким уязвимым — резко контрастирует с тем Ашером, которого я знала. Мужчиной, который держался как король, который входил в комнату и покорял ее без единого слова. Теперь его пронзительные голубые глаза стеклянные и бледные, кожа в тусклом свете выглядит почти болезненной. Он выглядит хрупким, таким я никогда не могла себе его представить, и это меня тревожит.
Кровь убрана, рана зашита, но ущерб не только физический. Не для меня.
Серафина.
Это имя витает в воздухе, тяжелое и непоколебимое. Кто она? Это не имеет значения. На самом деле. Потому что я уже знаю правду — все, что было между нами, было лишь дымом и зеркалами, тщательно сконструированной ложью. Острая боль скручивает живот, но я подавляю ее. Я отказываюсь позволить ей причинить весомую боль. Я отказываюсь позволить ему иметь значение.
Но я все равно не ухожу. Хотя следовало бы. Хотя знаю, что так будет правильнее.
Я подтаскиваю стул ближе к кровати и опускаюсь на него, изнеможение давит на меня. Тело взывает к отдыху, но разум не отпускает его образ, лежащего, такого уязвимого. Это похоже на то, как будто я наблюдаю, как трескается статуя, что-то нерушимое превращается в нечто мучительно человеческое. Несмотря ни на что, несмотря на вопросы, терзающие мой разум, я не могу оставить его вот так.