Молчим. Мне не привыкать молчать рядом с ним. Мы умеем это делать —молчать так, что тишина не давит, не режет, не требует быть заполненной. Она просто существует между нами, как нечто живое — как третье присутствие, которое знает о нас больше, чем мы сами.
Но сегодня тишина другая. Тяжёлая. Плотная. Как воздух перед грозой, когда всё замирает, когда каждая секунда тянется, как вечность, когда ты знаешь — что-то случится. И это „что-то“ разорвёт тишину, как молния — резко, неожиданно, необратимо.
И мы оба это чувствуем. Но не произносим. Потому что иногда молчание — это не отсутствие слов. Это ожидание. Это страх. Это понимание, что следующее слово изменит всё.
— Что происходит? — спрашиваю я, наконец.
Долгая пауза.
— Помню, — говорит он.
— Что помнишь?
Он закрывает глаза. Открывает. Смотрит в потолок — туда, где, видимо, разворачивается что-то, недоступное мне.
— Всё. Сегодня — всё.
Я не перебиваю его.
Я умею слушать —это одно из немногих умений, которое у меня точно есть, которое не отняли, не сломали, не выжгли кислотой последних месяцев. Реаниматолог должен слушать — тело пациента, которое кричит без звука, приборы, которые пищат, как напуганные птицы, интуицию, которая иногда шепчет то, чего не видят глаза. Иногда слушать — это единственное, что можно сделать. Когда слова бессильны. Когда действия опасны. Когда всё, что остаётся —это просто быть здесь, быть тишиной, в которую другой человек может бросить свои слова, как камни в колодец, зная, что их услышат.
Артемий говорит медленно. Отрывисто. Как человек, который вытаскивает занозу из глубокой раны — осторожно, мучительно, зная, что каждое движение отдаётся болью, но понимая, что иначе нельзя. Что если не сделать это сейчас, рана загноится. Что если не сказать это сейчас, правда останется внутри и съест его изнутри.
И я просто сижу. Слушаю. Потому что иногда молчание — это не пустота. Это признание, что не все раны можно вылечить скальпелем. Не всю боль можно утолить таблетками. Не всю правду можно сказать без крови.
Утро начинается с того, что у меня дёргается левый глаз.
Не метафорически, не образно — буквально. Веко живёт собственной жизнью, подёргивается каждые несколько секунд, и я стою перед зеркалом в ординаторской и смотрю на это безобразие с отстранённостью человека, которому уже в общем-то всё равно. Три ночи почти без сна. Постоянное ощущение, что за спиной стоит кто-то нехороший и дышит в затылок. Конверт с фотографиями, который я сожгла в раковине, но который почему-то никуда не делся — он всё ещё существует у меня в голове, чёткий и беспощадный.