— Ты всё ещё лечишь тех, кого нельзя спасти?
Я замираю.
Не дышу.
Одну секунду. Две. Три.
Это не галлюцинация. Я слышала этот голос так много раз — в реанимационных коридорах, в мыслях, в своих собственных снах — что уже не всегда могу отличить воспоминание от реального. Но нет. Это не память. Это здесь. За моей спиной.
Я медленно оборачиваюсь.
Артемий стоит в дверях кафе.
Выцветший свет с улицы очерчивает его силуэт — джинсы, свитер тёмно-синий, куртка, не кожаная, обычная, такая, в какой ходят нормальные люди, а не криминальные стратеги с флешками компромата. Он стройнее, чем был — не по-больному, а по-другому, словно сбросил какой-то груз, который носил так давно, что уже забыл, что он там. Следы усталости на лице — вокруг глаз и в том, как чуть опущены плечи. Но глаза.
Глаза — живые. Спокойные. Без прежней тьмы, без той сканирующей холодности, от которой меня раньше бросало то в жар, то в дрожь. Серые, как это январское море за окном, но не штормовые. Такие, в которых невозможно разглядеть дно.
Он смотрит на меня. Я смотрю на него.
Ни один из нас не двигается.
Слёзы — я не заметила, как они появились, просто вдруг щёки мокрые, и это неловко, и я врач-реаниматолог с многолетним стажем, и я не должна реветь в прибрежном кафе как девчонка, которую бросили на выпускном. Но они текут, и я ничего не могу с этим поделать, потому что он здесь. Живой. Настоящий. Не в СИЗО, не за стеклом, не в письме на двух листах, которое я перечитывала до дыр.
Он делает шаг вперёд. Потом ещё один. Медленно, как будто боится спугнуть — или как будто боится сам. Подходит ближе, и я вижу: у него чуть дрожат руки. Совсем немного. Почти незаметно.
Но я вижу.
Артемий останавливается в полутора метрах от меня, смотрит прямо в глаза и делает странную вещь. Протягивает руку — открытую, ладонью вверх, как будто мы незнакомы и встретились впервые:
— Здравствуй. Я — Артемий. Работаю с трудными подростками в реабилитационном центре.
Пауза.
— А ты?
Утро начинается с запаха моря.
Точнее, с того, что я лежу в маленьком номере гостиницы с обоями, которые, кажется, клеили ещё при Брежневе, намертво, смотрю в потолок, где от времени проступили жёлтые пятна, и слушаю, как волны методично бьются о берег. Раньше этот звук меня успокаивал, как укол седативного. Сейчас он просто существует где-то на периферии сознания, как фоновая музыка к моему личному кризису среднего возраста, пока всё моё внимание занято одним: он здесь. В этом городе. Меньше километра от меня. Господи, я цепляюсь мозгами за этот факт, как утопающий за соломинку, как ребёнок за ручку двери, за которую его вот-вот выволокут из уютного мира иллюзий в реальность.