— Это прогресс, — говорит она, и я слышу в голосе улыбку, которую она пытается спрятать за серьёзностью. — Хорошо. Читай мне вслух.
Я читаю. Медленно. Каждое слово — как будто взвешиваю их на ходу. Его слова звучат иначе вслух, чем внутри головы. Живее. Весомее.
Лидия молчит, пока я читаю. После — тоже молчит несколько секунд.
— И? — спрашиваю я, когда больше не могу ждать.
— И ничего. — Она вздыхает — не раздражённо, скорее — задумчиво. — Он написал нормально. Без давления, без манипуляций, без «ты мне должна» или «после всего, что я для тебя сделал». Просто — хочу показать, кем стал. Буду ждать. И «без обязательств» — это тоже важно.
— Это не манипуляция?
— Ты сейчас ищешь, за что зацепиться, чтобы отказаться. Или за что зацепиться, чтобы поехать. Что именно ты ищешь, Алиса?
Я молчу. За окном — серый январь. Дерево без листьев качает голыми ветками на ветру, будто задаёт мне тот же вопрос.
— Я не знаю, — говорю, наконец. И это правда. Честная, не красивая, но настоящая правда.
Поезд трогается в 6:47 утра, и я понимаю, что сошла с ума. Да, именно так. Сошла с ума. Потому что нормальный человек в этом возрасте, с моим опытом и образованием, сидел бы сейчас в тёплой квартире, пил кофе и читал медицинские журналы. Но нет. Я сижу в плацкарте, где пахнет дешёвым пластиком и чужой едой, с чемоданом размером со средний гроб и еду в Приморск к мужчине с условным сроком.
Вот одна я — та, которая столько лет работала в реанимации, видела смерть в лицо, принимала взвешенные решения под давлением и никогда не теряла голову. Та, которая спасала жизни, пока не начала терять свою собственную. Вот вторая я — та, что сейчас сидит на жёстком сиденье, сжимает билет в руке и чувствует, как трясутся колени, как у студентки первого курса перед экзаменом, к которому она не готовилась, потому что знала: это самоубийство. Первая смотрит на вторую с нескрываемым ужасом, как на незнакомку, которая внезапно заползла в её тело. Вторая просто смотрит в окно и пытается не думать о том, что она творит.
А за окном — зима. Голая, честная, без прикрас, как моя текущая жизнь. Заснеженные поля растянулись до горизонта, чёрные прутья деревьев пронзают серое небо, как обвинения. Редкие огни деревень мелькают и исчезают, как мысли, которые я пытаюсь поймать, но не могу. Четыре часа дороги. Четыре часа, чтобы передумать. Или утвердиться. Или, наконец, признаться себе, что я еду не потому, что должна, а потому, что не могу не ехать. Четыре часа, чтобы понять, почему я вообще на это решилась — или хотя бы придумать убедительное оправдание для самой себя.