Утро двадцать третьего декабря начинается с того, что я уже вторые сутки не сплю. Ну, почти. Было несколько часов провального, беспокойного сна — того, в котором не отдыхаешь, а он просто мучает тебя картинками из подсознания, как будто мозг решил устроить ночную смену по разбору твоих ошибок. Я бежала. По больничному коридору. Бежала, бежала, бежала — а он всё удлинялся, удлинялся, как проклятая дорога в кошмаре, и в конце — ничего. Просто стена. Без дверей, без окон, без выхода. Без надежды.
Психоанализ? Да на фиг. Даже ребёнок поймёт, что это значит. Я бегу от чего-то. И не знаю, куда.
Я стою у зеркала в туалете своей квартиры. Смотрю на себя. И вижу человека, которого едва узнаю.
Серо-зелёные глаза — с красными прожилками, как у кролика-альбиноса после экспериментов. Тени под ними — не просто мешки, а целые чемоданы, набитые усталостью, бессонницей и вопросом: „Алиса, что ты, чёрт возьми, наделала?“ Тёмно-русые волосы — которые я собрала в хвост машинально, на ощупь, без зеркала — теперь выглядят так, будто их укладывал ураган. Из хвоста торчат дикие пряди в трёх местах, как будто моя голова — это последняя остановка для электрического тока.
Я выгляжу точно так, как чувствую себя внутри: как человек, которого долго крутили в стиральной машине на режиме „интенсивная стирка“, а потом забыли вытащить. Выжатая. Помятая. С серым оттенком „на грани срыва“.
Худшая ошибка врача — влюбиться в пациента, который умирает.
Но знаете, что ещё хуже? Осознать, что ты не просто влюбилась. Ты отдала ему часть себя — ту, которую уже не вернёшь. Ту, без которой ты больше не целая. Ту, из-за которой теперь каждая клеточка твоего тела кричит: „Он стоит того. Он стоит этой боли. Он стоит этой пытки“.
И самое ужасное? Он знает об этом. Он видит это. И он всё равно уходит. Потому что он — пациент. А пациенты не всегда выживают. Даже если ты отдала им всё, что у тебя было.
Эта мысль преследует меня с той ночи, когда я первый раз по-настоящему поняла, что происходит. Только теперь я знаю — он не умирал. Он возрождался. А я стояла рядом и держала его за руку, и думала, что делаю это из профессионального долга.
Какая же я была сказочная дура.
Я пью чай без сахара — привычка, которая появилась в ординатуре, когда на нормальную еду не было ни времени, ни денег. Смотрю в окно на пустой двор. Декабрь. Город укутан серым — серые дома, серое небо, серый снег, который уже не снег, а грязная каша под ногами. Неделя до Нового года, а город уже пытается праздновать: на фонарях и деревьях висят гирлянды, в магазинах стоят пластиковые ёлки, из чьей-то машины на парковке доносится бодрая новогодняя песня. Жизнь продолжается. Всем плевать, что у меня внутри — горящий сарай.