Я сажусь. Смотрю на неё. Стараюсь, чтобы в глазах было ровно столько, сколько нужно: внимание, профессиональный интерес, ни грамма страха. Получается так себе.
— О чём?
— О вашем пациенте. — Ксения наклоняется чуть вперёд. Голос тихий, почти заботливый. Заботливый — это она умеет. — Из пятнадцатой палаты.
— У пациента из пятнадцатой палаты есть лечащий врач, история болезни и лист назначений. — Я говорю это чётко, как читаю по инструкции. — Если у тебя есть вопросы по уходу, я слушаю. Если нет — у нас обеих есть работа.
Выхожу из больницы в начале одиннадцатого — и это ещё хорошо, потому что планировала в девять. Ноги гудят, как натянутые провода перед грозой, в голове серый туман такой плотности, что мысли в нём тонут раньше, чем успевают оформиться. Глаза слипаются. Спина ноет. Левое плечо — то, которое я потянула ещё в начале ноября и так и не удосужилась толком полечить, — напоминает о себе тупой, методичной болью.
Четырнадцать часов на ногах. Два экстренных, одна смерть. Восьмидесятилетний мужчина — Пётр Семёнович, я успела прочитать имя в карте, — которого привезли с инфарктом слишком поздно. Его дочь сидела в коридоре и теребила пуговицу на пальто. Я видела это через стекло. Я сделала всё возможное. Я всегда так говорю. И всегда не верю себе — потому что «всё возможное» звучит как оправдание, а не как факт.
Тяжёлая дверь хлопает за спиной. Воздух второй половины ноября бьёт в лицо, как пощёчина — резкий, ледяной, с запахом снега и выхлопов. На секунду даже хорошо: мозг просыпается от шока.
Фонари отбрасывают жёлтые пятна на грязный снег. Красиво, если бы не было так тошно. Моя Шкода стоит в дальнем углу парковки — я специально паркуюсь подальше, чтобы хотя бы эти пятьдесят метров пройти пешком и попытаться стать человеком, а не ходячим автоматом с фонендоскопом.
Я делаю несколько шагов — и замираю.
Рядом с моей машиной стоит человек. Высокий, в дорогом сером пальто, руки в карманах. Стоит спокойно, вальяжно, с тем особенным видом человека, который привык, что мир крутится вокруг него, — как будто это его парковка, его город, его право ждать здесь сколько угодно, хоть всю ночь.
Антон.
Моё сердце сначала дёргается — рефлекс узнавания, три года совместной жизни так просто не вытравить, — а потом падает куда-то вниз с глухим, неприятным стуком.
Господи. Только не это. Только не сегодня.
— Привет, Алиса, — говорит он, и в его голосе — та самая бархатная теплота, которую я когда-то полюбила. Которую я когда-то принимала за искренность. Сейчас она скользит по мне, как вода по промасленному стеклу, — ни за что не цепляется, ничего не оставляет.