Вот одна я — та, что стоит столбом и не может пошевелиться. Вот вторая я — та, что орёт внутри: беги, идиотка, чего ты ждёшь, кто тебя держит?! А третья я — самая противная, самая разумная — думает, что надо было лучше спрятать этот чёртов жучок. Под воротником. Под подкладкой. Где угодно, только не в броши, которую он заметил с первых же минут. И что теперь? Теперь — ничего. Теперь — иди домой, Алиса.
— Отпустите меня, — говорю я. Тихо. Чётко. Стараясь, чтобы каждое слово было твёрдым, как в те моменты, когда я говорю родственникам пациентов что-то, чего они не хотят слышать. — Немедленно.
Он смотрит на меня — долго, изучающе, как будто взвешивает. Не спеша. Ему незачем спешить — это его территория, его время, его правила. Потом разжимает пальцы. Просто так. Легко.
— Идите, — говорит он. — Передайте своим друзьям: я неприкасаем. Всегда был. Всегда буду. Это не угроза — это просто факт, с которым стоит смириться. И лучше сейчас, чем позже.
Я делаю шаг назад. Ещё один. Краем глаза вижу, как у дверей переминаются двое его охранников — большие, широкоплечие, с лицами, привычными к тому, чтобы ничего не выражать. Один из них смотрит на Терентьева. Тот чуть заметно качает головой. Едва — почти незаметно. Как будто отгоняет муху. И охранники расступаются.
Он отпускает меня. Вот так просто — отпускает.
И именно это страшнее всего. Страшнее, чем если бы он держал. Страшнее, чем если бы кричал или угрожал. Он отпускает меня, потому что я ему не нужна. Потому что я уже не угроза. Потому что он выиграл — легко, красиво, почти без усилий — и теперь я просто иду домой с пустыми руками, и он это знает, и я это знаю, и между нами нет уже никакого притворства.
Я иду через зал — медленно, хотя каждая клеточка в теле кричит: бегом, бегом, немедленно бегом. Официант у бара смотрит мне вслед с вежливым недоумением — наверное, я выгляжу странно. Бледная, скованная, с пустым взглядом. Или не странно — может, просто плохое свидание. Бывает. Дверь. Ступени. Холодный воздух января бьёт в лицо — резкий, пахнущий морозом и машинами.
Телефон звонит в половину восьмого утра.
Я ещё лежу в постели — не сплю, просто лежу и смотрю в потолок, как делаю это уже третью ночь подряд. Потолок белый, ровный, скучный. Трещина в углу — небольшая, я её уже наизусть знаю, каждый изгиб. Когда не спишь, начинаешь изучать трещины в потолке. Это что-то говорит о твоей жизни, но я пока не готова это обсуждать даже сама с собой.
Номер Воронцова.
Сердце сжимается. Хорошие новости или плохие? Плохие, скорее всего. За последние недели я уже привыкла, что хороших почти не бывает. Берёшь трубку — и сразу готовишься к удару. Выставляешь внутренний щит, который за это время стал таким привычным, что я уже не помню, как без него.