Дежурный смотрит на меня секунду с нескрываемым скепсисом. Снимает трубку. Говорит что-то вполголоса, не спуская с меня глаз. Как будто я могу в любой момент совершить что-то непредсказуемое.
Что ж. Не так уж далёк от истины.
Я отхожу к окну. Смотрю на улицу.
Там — обычная жизнь. Машины, прохожие, женщина с коляской, мужчина с пакетом из супермаркета. Всё как всегда. Никто ничего не знает. Никто не знает, что за этим стеклом стоит человек, который только что решил поставить на карту всё, что у него есть. Никто не знает про Лидию.
Лидия.
Вот что меня держит прямо. Вот что не даёт сбежать из этого коридора с хлоркой и моргающей лампой. Моя Лидия, которая пила со мной кофе каждую среду последние шесть лет. Которая слушала мои жалобы с выражением терпеливого психолога, видящего в клиенте одновременно и пациента, и подругу. Которая ругала меня за Артемия каждый раз при встрече — говорила, что я схожу с ума, что это патология, что нужно срочно на терапию, желательно к кому-нибудь другому, потому что сама она уже потеряла всякую объективность. Которая тем не менее ни разу не бросила.
Сейчас она сидит где-то и ждёт. Или уже не ждёт.
Я сжимаю пальцы в кулак. Ногти впиваются в ладонь. Боль — это хорошо. Боль — это значит, что я здесь. Что я думаю. Что действую.
Артемий не хотел этого. Он сказал об этом прямо, без обиняков, без дипломатии.
Сегодня утром, когда я сказала ему про Воронцова, он смотрел на меня так, как смотрят на человека, который только что объявил о самоубийстве. Медленно. С этим выражением, которое у него бывает, когда слова не идут, а только страх. Острый. Живой. Настоящий.
— Не надо, — сказал он тихо. — Алиса. Не надо к нему.
— Лидия там, — ответила я.
— Я найду другой способ.
— Какой? — Я смотрела на него в упор и чувствовала, как что-то в груди стынет. Не злость. Не раздражение. Что-то холоднее и острее. — Ты лежишь в больнице. У тебя сломанные рёбра и еле зажившие швы. Твои бывшие работодатели охотятся за тобой. За мной следят. Срок — двое суток, из которых почти сутки уже прошли. Какой другой способ, Артемий?
Утро начинается с запаха хлорки и чьего-то плача за стеной.
Кто-то плачет тихо, почти беззвучно — так плачут люди, которые уже не надеются, что их услышат. Я стою в коридоре третьего этажа, держу в руках стакан с холодным кофе, который уже двадцать минут собираюсь выпить, и не могу. Просто стою и смотрю в окно на серое небо над городом. Небо такое, что хочется немедленно лечь обратно спать и не вставать, пока оно не поменяет цвет на что-нибудь менее похоронное.