Думаю об Артемии. Снова. Как всегда.
Интересно, это уже диагноз — или просто дурная привычка?
Вчера вечером, после его встречи с Воронцовым, мы разговаривали дольше обычного. Он держал меня за руку — осторожно, как будто я была чем-то хрупким, что может рассыпаться от неловкого движения, — и говорил тихо, почти шёпотом, что всё будет хорошо. Что Лидию вытащим. Что он что-нибудь придумает. Голос у него был ровный, спокойный, такой, каким говорят люди, которые уже всё решили, но не торопятся вас в это посвящать.
Я верила. Хотела верить — разница небольшая, но она есть, и я её чувствую всем своим уставшим нутром, вот прямо сейчас, в этом коридоре, с этим холодным кофе в руках.
А сейчас — утро. И что-то не так.
Что-то не так с самого момента, как я переступила порог больницы. Воздух другой — плотный, как перед грозой, наэлектризованный чужим знанием о чём-то, о чём мне ещё не сказали. Люди смотрят иначе. Санитарка Нюра, которая за двенадцать лет работы здесь ни разу не подняла глаза от своей швабры — ни разу, я проверяла, — провожает меня взглядом от лифта до поворота. Охранник на посту — молоденький, с прыщом на подбородке, который обычно листает телефон с таким самозабвением, будто там решается судьба вселенной, — вдруг начинает изучать потолок с подозрительным интересом.
Когда охранник откладывает телефон и смотрит в потолок, это не предвещает ничего хорошего.
Я ускоряю шаг.
Пятнадцатая палата. Повернуть направо, потом ещё раз направо, мимо ординаторской — там кто-то смеётся, нервно, оборванно, — мимо поста медсестры, где Тоня делает вид, что очень занята журналом, хотя я прекрасно вижу, что журнал перевёрнут вверх ногами...
— Алиса Сергеевна!
Голос Веры Николаевны настигает меня, как удар под колено. Резкий. Властный. Такой, которым она не пользуется в обычной жизни — только тогда, когда ситуация вышла из-под контроля и нужно немедленно взять её обратно.
Я останавливаюсь.
Медленно оборачиваюсь.
Вера стоит посреди коридора — не у стены, не в дверях кабинета, а прямо посреди, как будто специально заняла позицию, откуда меня не объехать. Лицо — каменное. Руки сложены на груди так, что белеют костяшки. Вид у неё такой, будто она только что пережила что-то, от чего поседели её и без того серые виски, а теперь пытается придать лицу выражение обычного рабочего утра.
Не получается.
— Что случилось? — спрашиваю я.
Голос у меня ровный. Профессиональный. Я умею так — двадцать минут назад меня могло трясти, а в нужный момент включается режим «я врач, у меня всё под контролем». Враньё, конечно. Но убедительное.