Как смотришь в глаза человеку, у которого за плечами пятнадцать лет шантажа, сорок три жертвы по материалам дела, и который всё равно — всё равно — стал тем, на кого ты смотришь и думаешь: вот он настоящий?
Господи. Вот именно за это Лидия меня и не понимает. И правильно делает, что не понимает. Нормальный человек не понял бы.
Но я поняла. И еду.
За окном появляется море. Сначала — просто полоска на горизонте, серая, едва отличимая от неба. Потом шире, яснее. Зимнее море — это совсем другое, не то, что летом. Летом оно кокетливое, манящее, туристическое. Зимой — настоящее. Тяжёлое, холодное, бесконечное. Такое море ничего не обещает.
Приморск встречает меня криками чаек и ветром, от которого перехватывает дыхание.
Я стою на перроне маленького провинциального вокзала — два пути, деревянная скамейка, расписание, напечатанное, кажется, ещё при советской власти — и чемодан застрял в трещине асфальта.
— Мать твою за ногу, — говорю я чемодану и рывком его освобождаю.
Чемодан не отвечает. Умный.
До набережной — пешком минут пятнадцать. Я иду по узким улочкам, мимо облупившихся фасадов, мимо закрытого магазинчика с вывеской «Продукты», которая держится на одном гвозде, мимо кота, который сидит на подоконнике и смотрит на меня с таким выражением, будто давно ждал именно меня, чтобы убедиться в тщетности существования. Ветер с моря бьёт в лицо — солёный, жёсткий, честный. Такой ветер не врёт.
Набережная пустая. Январь, суббота, почти одиннадцать утра — нормальные люди либо дома, либо в тёплых кафе. Ненормальные вроде меня идут вдоль парапета, вглядываясь в серую воду.
Часы показывают одиннадцать двадцать пять.
Он опаздывает на двадцать пять минут.
Или не придёт вообще.
Я сижу у окна, держу в руках чашку с остывающим кофе и смотрю на море. Январское море — серое, тяжёлое, без лишних любезностей. Волны не нежатся у берега, а тупо долбят в каменистую кромку с упрямством бывалого прораба. Брызги. Ветер. Ни одного человека на набережной — только чайка, которая сидит на парапете и смотрит на меня с видом усталого психотерапевта. Мол, ну и зачем ты сюда припёрлась, Алиса Вересова?
Хороший вопрос, чайка.
Я сделала глоток кофе — холодный, горький, как всё в этом городе, в который я приехала на поезде, взяв отпуск.
Год.
Год разлуки.
Год, который я провела на дежурствах, держа в руках чужие жизни, и думая о нём каждый чёртов раз, когда сердечный монитор пищал ровно. Год писем — аккуратных, выверенных, таких, в которых я тщательно избегала слов «жду» и «скучаю», чтобы не выглядеть слабой. Год, в который я ходила на йогу по средам и в кино по субботам и убеждала себя, что живу полноценно. Год, в котором каждое утро я просыпалась и первое, что видела — серые глаза, которые всплывали в моей памяти.