Я кладу телефон на стол и долго смотрю на него, как будто он может передумать и позвонить снова. Сказать: «Шутка, Алиса Михайловна, никакой записи нет, мы всё придумали, чтобы посмотреть на вашу реакцию».
Не звонит.
Я иду в душ. Стою под горячей водой и чувствую, как что-то внутри, что было сжато в кулак уже несколько недель, медленно разжимается. Не отпускает совсем — нет. Но хотя бы чуть-чуть.
Пять минут.
Жучок работал пять минут, и за эти пять минут Терентьев успел сказать достаточно. Вот что значит — человек привык быть неуязвимым. Привык, что все вокруг напуганы, что никто не осмеливается, что он — хозяин любой комнаты, в которую входит. И расслабился. На пять минут расслабился.
Иногда пяти минут достаточно.
Я выхожу из душа, заворачиваюсь в полотенце и сижу на краю ванны. Смотрю в зеркало — на женщину с мокрыми волосами и тёмными кругами под глазами.
Выгляжу отвратительно, если честно.
Но в глазах — что-то новое. Что-то, чего не было вчера и позавчера. Огонёк какой-то, маленький и упрямый. Такой, который можно задуть, если дунуть сильно, но пока — горит.
— Держись, — говорю я своему отражению.
Отражение смотрит в ответ с лёгким скептицизмом. Мы с ним давно научились не обманывать друг друга. Но и не сдаваться — тоже.
До свидания — восемь часов.
Восемь часов я хожу по квартире, пытаюсь есть, не ем. Пытаюсь читать, не читаю. Включаю телевизор, выключаю через три минуты. Звоню Лидии — она берёт трубку со второго гудка, и по её голосу я слышу, что она тоже не спала.
— Запись есть, — говорю я без предисловий.
— Алиса...
— Жучок успел записать. Пять минут. Терентьев наговорил достаточно.
Пауза. Потом — долгий выдох.
— Господи. — Лидия молчит ещё секунду. — Это хорошо?
— Это очень хорошо. Или может быть очень хорошо. Воронцов говорит — шанс реальный.
— Алис. — Её голос меняется, становится мягче, осторожнее. — Я знаю, что сейчас не время, но... ты в порядке?
— Нет, — честно отвечаю я. — Но буду.
Она смеётся — тихо, почти неслышно.
— Иди к нему. Скажи ему.
— Вечером свидание.
— Ну и иди. И прекрати ходить по квартире как привидение — я слышу, что ты ходишь, даже по телефону.
Я смотрю на свои ноги. Они действительно движутся — туда-сюда, туда-сюда, пятый круг по кухне.
— Ты слишком хорошо меня знаешь.
— К сожалению, — соглашается она. — Иди, Алиса.
Я кладу трубку и снова смотрю в окно. Уже начинается февраль, серый, тот, который давит на стёкла — снежный, промозглый, без намёка на солнце. Но сегодня мне на это как-то всё равно.
Утром я еду на работу — потому что жизнь не останавливается, пациенты не перестают болеть, а я не имею права раскисать на дежурстве. Я стягиваю волосы в хвост, надеваю белый халат и делаю лицо. Знаете, как это — сделать лицо? Это отдельное искусство. Берёшь все свои страхи, все свои мысли, всю боль — и укладываешь их в ровную стопку где-то глубоко внутри. А сверху надеваешь «профессиональный доктор Вересова». Улыбайся. Слушай. Назначай. Не думай о том, что происходит за пять километров отсюда, в камере с металлической кроватью и маленьким зарешечённым окошком.