— Описание нападавших?
— Маски. Рост — выше среднего. Телосложение плотное. Одеты в тёмное.
— Голоса?
— Один ничего не говорил. Второй сказал... — Я делаю паузу. Маленькую, но намеренную. — Что мне следует держаться подальше от определённых людей.
— От каких именно людей?
— Не уточнял.
Воронцов смотрит на меня. Долго. Изучающе. Потом что-то пишет в своей папке — медленно, неторопливо, и я слышу скрип ручки по бумаге, и этот звук почему-то раздражает меня несоразмерно ситуации.
Я лежу и стараюсь дышать ровно, потому что рёбра напоминают о себе при каждом чуть более глубоком вдохе — тупая, нудная боль, которая стала уже почти фоновой, как плохая музыка в лифте. Артемий хотел прийти утром. Дважды. Сомова не пустила его в палату — я узнала от Гали, которая со значением подняла брови и сказала: «Ваш пациент очень настойчивый». Правильно сделала, что не пустила. Не нужно ему здесь появляться — особенно сейчас, когда вот этот человек с папкой и стрелочками на брюках сидит в двух метрах от меня и записывает каждое моё слово.
— Доктор Вересова, — говорит Воронцов снова, и в его тоне появляется нечто новое. Не мягче, нет. Прямее. Как будто он решил, что хватит прелюдий. — Вы работаете с пациентом из пятнадцатой палаты.
Не вопрос. Снова утверждение. Он вообще умеет задавать вопросы или только утверждает?
— Я работаю со многими пациентами.
— С этим — особенно тесно. — Он достаёт из папки лист, кладёт передо мной. Не протягивает — именно кладёт, чуть придвигает по одеялу, как карту в покере. Фотография. Размытая, сделана, по всей видимости, с большого расстояния — телеобъектив или телефон с максимальным зумом: коридор больницы, Артемий идёт к выходу, я — рядом, и моя рука, кажется, касается его руки. — Нападение на вас произошло через двое суток после того, как его перевели из изолированной палаты.
Савина приходит без предупреждения.
Просто появляется в дверях ординаторской — в строгом сером костюме, с кожаной папкой под мышкой и выражением лица человека, который уже всё решил, но из вежливости даёт мне последний шанс передумать самой. Я стою у кофемашины с пустой кружкой в руке — только что закончила ночное дежурство, и мои глаза, наверное, выглядят так, будто я провела ночь не в больнице, а в окопе. Форменная рубашка мятая. Волосы кое-как убраны. Под глазом… В общем вид усталого человека, которому уже не страшно, потому что страшно было раньше, а сейчас — просто бесконечно устала.
— Доктор Вересова. — Она входит, не ожидая приглашения, и закрывает дверь. — У вас есть несколько минут?