— Мог. Поэтому я никогда не говорил тебе, где флешка.
— А где она?
Он смотрит на меня. Долго. Молчит.
— Артемий.
— Если я скажу тебе — ты станешь опасной. Терентьеву не нужна будет наша встреча. Ему нужна будешь только ты.
Я останавливаюсь посреди палаты. Понимаю — и ненавижу это понимание — что он прав. Его молчание защищало меня, пока я злилась на него за это молчание. Какая же я была самоуверенная дура, когда думала, что контролирую ситуацию.
— Хорошо. Не говори. Я не хочу знать. Правда.
Он кивает. Один раз. Коротко.
Я возвращаюсь к кровати и сажусь — как пациент перед приговором. Смотрю на его руки — большие, сильные, лежащие на одеяле с этим жутким, самоуверенным спокойствием, как будто они не ломали жизни, не давили горло судьбам, не держали в своих ладонях столько грязи, что хватило бы на три криминальных сериала. Руки человека, который привык держать себя в руках. О, да. Буквально — потому что, наверное, если бы он не контролировал каждое движение, то давно уже разорвал бы этот мир на куски. И фигурально — потому что он всегда знал, когда остановиться, когда нажать, когда отпустить… Всё, кроме меня.
И сейчас эти руки лежат здесь — спокойные, уверенные, как будто он не разрушал, а просто ремонтировал судьбы. Как будто он не лгал, не манипулировал, не играл со мной, как с последней дурой. Как будто он не знал, что я смотрю на них и думаю: „Боже, как же я ненавижу эти руки… и как же я хочу, чтобы они снова коснулись меня“.
Я звоню ей в половину девятого утра, когда ещё толком не соображаю, что делаю. Просто набираю номер — на автопилоте, как набирают скорую, когда уже не думают, а только чувствуют: плохо, очень плохо, нужна помощь.
Лидия берёт трубку после второго гудка.
— Алис? — голос у неё сонный, но сразу тревожный. Двадцать два года дружбы — и она уже по тому, как я дышу в трубку, понимает: что-то не так. — Что случилось?
— Ничего, — говорю я, и голос предательски ломается прямо на первом же слове. Господи, я даже «ничего» нормально сказать не могу. — Просто... можно я приеду?
Пауза. Секунды три. Может, четыре. Я считаю их, держась за подоконник в своей кухне — за ночь я так и не легла, сидела здесь, смотрела в окно, наблюдала, как темнота медленно превращается в серый рассвет.
— Я варю кофе, — говорит Лидия. — Жду.
Всё. Никаких лишних вопросов, никакого «что случилось, объясни по телефону». Просто: варю кофе, жду. Вот за что я её люблю — за это умение принять человека прежде, чем задать ему вопросы.
Я стою посреди квартиры секунду, потом ещё секунду. Смотрю на своё отражение в тёмном экране выключенного телевизора — расплывчатое, нечёткое. Мне тридцать один год. У меня есть работа, которую я люблю. Есть подруга, которая варит кофе по первому звонку. Есть мама, которая звонит по воскресеньям и каждый раз спрашивает, не собираюсь ли я помириться с бывшим. Есть нормальная жизнь, нормальные планы, нормальное будущее.