Просыпаюсь резко, как от удара.
Потолок. Белый. Трещина в углу — та самая, которую я собираюсь заделать уже третий год. Окно. Серое декабрьское утро давит на стекло снаружи, как будто хочет напомнить: всё, что было вчера ночью — было. Батарея гудит. Где-то за стеной сосед шаркает тапочками в сторону туалета. Всё привычное, всё моё.
Только я — не я.
Потому что помню.
Его руки. Его губы. То, как я сжимала пальцы в его волосах и не думала ни о чём — ни о Гиппократе, ни о лицензии, ни о Вере Николаевне, которая доверяла мне десять лет и которая убьёт меня голыми руками, если узнает. Ни о том, кто он и кто я, и почему между нами не должно быть ничего, кроме капельницы, истории болезни и стерильной дистанции в полтора метра.
Я касаюсь губ.
Они припухшие.
Господи.
Лежу, уставившись в потолок, и пытаюсь дышать. Просто дышать. Вдох — выдох — вдох. Это называется контролируемое дыхание, и мы обучаем этому пациентов с паническими атаками. Сапожник без сапог, как говорится. Сейчас я сама — та самая пациентка, которой нужна контролируемая вентиляция лёгких и, возможно, лёгкая седация.
Что я наделала?
Серьёзно — что? Нет, я понимаю физически, что именно. Спасибо, медицинское образование, с анатомией у меня всё в порядке. Но как? Как Алиса Вересова, тридцать лет, врач-реаниматолог, восемь лет без единого нарушения этики, человек, который однажды три часа стоял над умирающим ребёнком и не пустил ни единой слезы, пока не вышел в коридор — как эта Алиса Вересова поцеловала своего пациента в ночной палате?
Вот одна я — та, что целовала его вчера ночью, та, что не остановилась, та, что знала, куда это ведёт, и всё равно шагнула вперёд, как в пропасть, без страховки, без парашюта, с блаженной улыбкой на лице. А вот вторая я — разумная, правильная, та, что восемь лет держала дистанцию и не давала себе ни одной слабости, та, что жила по расписанию и по протоколу и гордилась этим.
Вторая я сейчас смотрит на первую как на клинический случай. С диагнозом «острая потеря разума, прогноз неблагоприятный».
Я встаю. Нахожу зеркало в ванной.
Смотрю.
Тёмно-русые волосы в беспорядке — те самые, которые обычно собраны в хвост, потому что хвост это функционально, хвост не мешает работать. Сейчас они рассыпаны по плечам и выглядят так, будто я всю ночь провела... ну, совсем не за изучением медицинских протоколов. Тени под глазами — знакомые, почти родные, их я ношу уже три года. Губы — да, точно припухшие. И взгляд — незнакомый. Как у человека, который только что прыгнул с обрыва и ещё не понял, есть ли под ним вода или камни.