Зал суда пахнет полированным деревом, казённой бумагой и чьим-то застоявшимся страхом. Запах такой плотный, что, кажется, его можно потрогать руками. Я сижу в третьем ряду, стиснув в ладонях сумку так, что пальцы онемели, и смотрю на Терентьева в клетке.
Вот он — человек, который едва не уничтожил нас обоих. Сидит прямо. Спина — как шомпол. Пиджак безупречный, тёмно-серый, явно дорогой. Кто-то же принёс ему этот пиджак сюда, в СИЗО. Кто-то позаботился, чтобы даже в клетке он выглядел как хозяин положения.
Только вот не выходит. Не выходит у него сегодня быть хозяином.
Я смотрю на его лицо и ищу там то самое обаяние, от которого, говорят, у людей мутнело в голове. Слышала эти рассказы. Видела тех, кто перед ним лебезил, кто боялся, кто ломался. А сейчас — ничего. Каменное лицо. Холодный взгляд, которым он сверлит стену напротив, потому что смотреть на публику, видимо, ниже его достоинства.
Достоинство. Надо же.
Я выдыхаю медленно, чтобы не задрожали руки. Рядом со мной — Лидия. Живая, целая, с потемнениями под глазами, который она замазала тональником, думая, что я не замечу. Лидия не замечает моего взгляда. Она смотрит на клетку с таким выражением лица, с каким смотрят на паука под стаканом: брезгливо, с облегчением, что между ними стекло.
— Ты в порядке? — шепчу я.
— Не разговаривай со мной, — отвечает она. — Я медитирую.
— Ты не умеешь медитировать.
— Зато учусь. Заткнись, пожалуйста.
Это Лидия. Значит, живая. Значит, та самая.
Судья входит, зал встаёт. Я встаю вместе со всеми, и в этот момент у меня такое ощущение, будто внутри что-то щёлкает — как затвор фотоаппарата. Фиксирует. Запоминает. Вот этот момент, этот зал, этот запах, эту тяжесть в груди — и понимание, что это конец. Настоящий. Не тот, который нам мерещился каждую ночь последние месяцы, а настоящий, с документами и приговором.
Артемий входит со стороны конвоя.
Я вижу его, и у меня перехватывает дыхание — как всегда. Как каждый раз. Он в сером, волосы коротко острижены, взгляд — спокойный до такой степени, что страшно. Это не безразличие. Это что-то другое. Решимость, что ли. Или просто усталость от того, что бояться уже нечего — всё, что могло случиться, случилось.
Он находит меня взглядом через весь зал. Одна секунда. Две. Потом садится.
Я выдыхаю.
— Прекрати так смотреть, — шипит Лидия. — Ты как институтка на балу.
— Лида.
— Что?
— Заткнись, пожалуйста.
Она фыркает, но молчит. Молодец.
Судья зачитывает обвинения. Долго. Методично. Каждый пункт — как удар молотка по гвоздю. Организация преступного сообщества. Шантаж. Вымогательство. Отмывание денежных средств. Заказные убийства. Подкуп должностных лиц.