— Вера...
— Я не требую объяснений. — Она закрыла карту. — Я прошу тебя помнить одну вещь: ты можешь вытащить человека с того света. Но ты не можешь вытащить его из его жизни. Это его работа. Не твоя. Ты понимаешь, о чём я?
— Понимаю.
— Хорошо. Иди.
Я ушла, не ответив ничего больше. Потому что нечего было отвечать — Вера права, и мы обе это знаем. Вопрос только в том, что делать с этой правотой, когда она совершенно ничего не меняет в том, что я чувствую. Правота и чувства — это, к сожалению, разные вещи. Между ними пропасть, через которую я не нашла ни одного нормального моста.
Тяжёлый, потёртый томик Достоевского — «Преступление и наказание» — лежит у меня под мышкой, как нелепая, обречённая попытка оправдать то, что я делаю. Нашла её в ординаторской, между пыльными журналами и брошюрками по фармакологии — кто-то когда-то бросил, забыл, выкинул из головы, как ненужное. Чья-то студенческая жизнь, законсервированная в потёртой обложке. А сейчас — я несу её Артемию, как последнюю соломинку, за которую цепляюсь, хотя знаю: это не спасательный круг, а просто ещё один шаг в бездну.
Господи, зачем я это делаю.
Вот одна я — та, которая ещё сохранила остатки разума, диплом врача и хотя бы иллюзию контроля над собственной жизнью. Она кричит: «Алиса, ты несёшь книгу пациенту, который пятнадцать лет разрушал чужие жизни, за которым охотится криминальный авторитет, и который сам тебя предупреждал: я разрушаю всех, кто ко мне привязывается. Разворачивайся, иди пить чай, пока сука не поздно».
Вот вторая я — та, которая уже давно перестала слушать первую. Та, которая сейчас ускоряет шаг, как будто тянется к единственному источнику света в этой темноте. Она шепчет: «Он вчера смеялся во сне. Тихо, почти неслышно. Как ребёнок, который забыл, что такое страх. И ты хочешь лишить его книги? Лишить того, что может хоть на минуту отвлечь его от того ада, который он носит в себе каждый день? Ты же видела его лицо, когда он просыпался от кошмаров. Ты же знаешь, что он не спит ночами, потому что прошлое не отпускает. А ты стоишь здесь и думаешь о том, правильно ли ты поступаешь, вместо того, чтобы просто дать ему эту чёртову книгу».
Вторая я — полная идиотка. Но именно она сейчас принимает решения. Именно она толкает меня вперёд, хотя разум кричит, что надо бежать прочь, пока не поздно.
Я останавливаюсь у пятнадцатой палаты. Прислушиваюсь. Тишина — такая густая, такая насыщенная, что хочется закричать, чтобы разорвать это молчание. Толкаю дверь.
Пять раз я передумала по дороге. На первом повороте решила, что несу книгу как «жест доброй воли» — чисто профессиональный, ничего личного. На втором призналась себе, что никакой профессиональной воли здесь нет ни грамма — просто хочется увидеть, как он улыбнётся, когда увидит обложку. На третьем придумала оправдание: «это просто человеческое участие» — ведь ему скучно лежать в палате без ничего, кроме четырёх стен и собственных мыслей. На четвёртом попыталась вспомнить, когда в последний раз несла книгу пациенту. Не вспомнила. Потому что никогда. Ни разу. Ни одному человеку. На пятом повороте сдалась и просто пошла дальше, потому что знала: борьба уже проиграна. Давно проиграна. Просто я не хотела признавать это сама себе.