Лидия лежит на кровати, откинувшись на подушку, и смотрит в потолок. Бледная. Осунувшаяся. Под глазами залегли тени, которые не уходят уже несколько дней. На прикроватной тумбочке стоит букет — маленький, скромный, белые хризантемы, которые я принесла сегодня утром.
Я сижу рядом на стуле и держу её руку. Пальцы тёплые. Живые. Каждый раз, когда я это ощущаю, меня накрывает такой волной облегчения, что хочется просто закрыть глаза и не двигаться.
Она живая.
Я повторяю это про себя снова и снова, как мантру. Лидия живая, а всё остальное можно пережить. Так я говорю себе. Хотя «всё остальное» — это такая громадина, что с ней никак не разберёшься в обозримом будущем.
Четыре дня назад я не знала, увижу ли её вообще.
Я помню, как стояла в том коридоре, и внутри был не страх — там было что-то гораздо хуже страха. Пустота. Вакуум. Такое состояние, когда мозг отказывается обрабатывать реальность, потому что она слишком страшная, чтобы быть правдой. Лидия. Моя Лидия, которая знает меня с первого курса. Которая держала меня за руку, после того случая с молодой девушкой три года назад. Которая всегда говорила мне то, что думает. Лидия, которую забрали, потому что я слишком глубоко влезла в чужую опасную игру.
Я позволила этому случиться.
Вот одна я — та, которая не спит ночами и грызёт себя за это. Вот вторая я — разумная, которая напоминает: ты сделала всё что могла. Но первая я громче. Первая я всегда громче.
— Ты опять не спала, — говорит Лидия, не отрывая взгляда от потолка. — У тебя круги под глазами, как два синяка.
— Спасибо за лестное сравнение, — я невесело усмехаюсь.
— Это не лесть, это диагноз.
— Ты психолог, а не окулист. Твои диагнозы про другое.
— Физические симптомы психологического стресса — вполне моя территория. — Она поворачивает голову и смотрит на меня. Её взгляд серьёзный, внимательный. Она изучает моё лицо так, как умеет только Лидия — как будто видит тебя насквозь, до последней мысли, до последнего страха. — Ты ешь вообще?
— Иногда.
— Иногда — это сколько раз в день?
— Лида...
— Один? Два? Или один раз в два дня?
— Господи, ты ещё сама не восстановилась, а допрашиваешь меня про еду.
— Потому что ты моя лучшая подруга, и ты явно моришь себя голодом из чувства вины, — говорит она спокойно. — Это я тоже умею диагностировать.
Я отвожу глаза.
— Алиса.
— Что?
— Спасибо.
Я поднимаю взгляд. Она смотрит прямо на меня, и в её глазах что-то такое, от чего у меня перехватывает горло. Не жалость. Не упрёк. Что-то настоящее, глубокое, что не умещается в слова.
— За что?
— За то, что спасла меня. — Её голос чуть садится. — Я знаю, что ты рисковала всем. Работой. Свободой. Жизнью. Я всё понимаю. Я сидела там и думала: она не придёт. Потому что умная. Потому что это безумие. Потому что нельзя так рисковать ради кого-то другого.