— Лида...
— Нет, дай мне сказать. — Она слегка сжимает мою руку. — Я сидела там, в полумраке, и думала: вот и всё. Думала, что больше не увижу тебя, не поговорю с тобой. И это было невыносимо. Не страх смерти — страх, что я не успею тебе сказать всё, что думаю. Понимаешь? Не своя жизнь, а разговор с тобой. Вот что было невыносимо.
У меня щиплет глаза. Я поспешно моргаю. Только не здесь. Только не сейчас — она сама едва держится, а плакать буду я?
— Ты моя лучшая подруга, — говорю я тихо. — Я не могла бросить тебя там. Это даже не обсуждается.
— Могла. — Лидия смотрит на меня спокойно. — Могла уйти. Оставить. Сохранить себя. Не все бы осудили. Многие бы поняли.
— Я бы осудила.
Она молчит секунду. Потом слабо улыбается — первая настоящая улыбка за все четыре дня.
— Знаю. Поэтому ты и Алиса.
Я встаю, чтобы просто что-то сделать, потому что принимать её слова, — это почти больно. Слишком много чувств в одном месте. Слишком много всего за последние дни.
— Чего вскочила, садись, — говорит Лидия.
Я сажусь.
Она берёт мои руки в свои, обе сразу. Сжимает. Смотрит на меня долго, и я чувствую, что сейчас она скажет что-то важное. Что-то, что я не очень хочу слышать.
Вот оно. Я же знала, что рано или поздно мы к этому придём.
— Алиса, я должна сказать тебе кое-что. Про Артемия.
Вот оно.
Я напрягаюсь, но не отнимаю рук.
— Говори.
— Твой Артемий... — она делает паузу, словно подбирает слова. — Он действительно тебя любит. Я видела это там. В его глазах, когда он смотрел на тебя. Когда он... — она на мгновение закрывает глаза, — когда он вошёл туда один. Не зная, что его ждёт. Не зная, живы ли мы вообще. Это был человек, которому нечего терять, кроме тебя.
Я молчу. Внутри что-то сжимается — болезненно, до слёз.
— Он готов был умереть ради тебя, — говорит Лидия тихо. — И ради меня. Потому что я — твоя подруга. Так не притворяются. Такое не играют, Алиса. Это не компульсия, не паттерн, не фиксация. Это человек, который идёт умирать ради другого человека. — Она делает паузу. — Я хочу, чтобы ты это знала. Как свидетель. Я видела это своими глазами.
— Я знаю, — выдыхаю я.
— Знаешь. — Она кивает. — И при этом выглядишь так, как будто тебя переехал грузовик и сдал назад.
Несмотря ни на что, я почти улыбаюсь.
— Точная метафора.
— Я психолог. У меня других нет.
Мы обе молчим какое-то время. За окном — серое небо, редкие облака. Где-то внизу — больничный двор, деревья, которые только-только начинают зеленеть. Жизнь идёт своим чередом. Как всегда. Как будто ничего не случилось. Как будто не было никакого склада, никакого Ромы Зверя с его пустыми глазами, никакого страха — холодного, металлического, забивающегося в лёгкие и не дающего дышать.