— Слушаю вас.
Он молчит несколько секунд. Смотрит куда-то в сторону окна, где за стеклом холодное утро и голые ветки деревьев.
— Я наводил справки, — говорит он, наконец. — Про твоего Артемия.
Моё сердце делает что-то странное. Сжимается и разжимается не в своём ритме.
— Что значит... наводили справки?
— Значит то, что значит. — Он чуть усмехается. — Старые связи ещё работают, пока я жив. Попросил кое-кого посмотреть, как он там.
— Семён... — начинаю я.
— Молчи, — говорит он негромко, но таким тоном, что я замолкаю. — Молчи и слушай. У меня сейчас нет сил на долгие разговоры. Поэтому — слушай.
Я сжимаю его руку. Киваю.
— Твой Артемий работает волонтёром в реабилитационном центре.
Тишина.
Я не сразу понимаю, что он сказал. Слова доходят как через вату — медленно, неравномерно, каждое отдельно.
Волонтёром. Реабилитационный центр.
Артемий.
— Что? — Мой голос совсем тихий.
— Что слышала. — Семён переводит взгляд обратно на меня. — Работает с подростками. Из криминальных семей в основном. Те, кто на пороге — или туда, или обратно. Знаешь, сколько таких?
Я не знаю. Я мотаю головой.
— Много. — Он снова вздыхает. — Говорят, он хороший наставник. Строгий, но не злой. Не читает мораль. Просто разговаривает. Рассказывает, как оно бывает. Из собственного опыта.
У меня щиплет глаза. Я не хочу плакать здесь, в больничной палате, у постели больного человека. Это неуместно. Это лишнее. Семён не за этим меня позвал.
Но слёзы уже текут. Тихо, сами по себе, как будто я не при чём.
— Правда? — спрашиваю я.
— Правда. — Семён смотрит на меня внимательно. — Ты думала, что он не изменится. Или боялась, что не изменится. Я видел — боялась.
— Я не... — начинаю я и снова замолкаю.
Потому что правда. Боялась.
Я писала ему письма. Длинные, честные, иногда злые. Я писала всё, что думала — о нас, о нём, о том, что было и что будет. Он отвечал — скупо, но верно. Каждое слово выверенное, как всегда у него. Я читала его ответы по десять раз, пытаясь понять, что за ними стоит. Изменился ли он по-настоящему или только говорит правильные слова, потому что знает, что я хочу их слышать.
Это был страх. Самый настоящий, тупой, животный страх — что я дождусь, а там окажется всё тот же человек. Только старше. Только с другим набором оправданий.
— Семён Иванович... — Мой голос ломается. — Он действительно изменился?
Четверг. Половина одиннадцатого утра. Я сижу в ординаторской и жую холодный бутерброд с сыром, который приготовила ещё в шесть — и который окончательно превратился в резиновую подошву часа три назад. За окном моросит мерзкий осенний дождь, такой мелкий и настойчивый, что даже злиться на него нет сил. Просто серость. Просто будни.