Но я подтягиваю стул и сажусь рядом с кроватью.
Беру его руку — просто чтобы проверить пульс, говорю я себе. Чисто профессиональный рефлекс, ничего лишнего. Пульс учащённый, но ритмичный — сто два удара, приемлемо при такой температуре. Рука горячая, тяжёлая, и на тыльной стороне ладони — старый шрам, узкий, аккуратный, явно не от стекла или случайной ссадины.
Я не отпускаю.
В три ночи он снова начинает метаться, и я говорю с ним — тихо, монотонно, с той интонацией, которой успокаивают детей после кошмаров, когда слова не важны, важен только звук. Не знаю, слышит ли. Не знаю, зачем это делаю — с медицинской точки зрения это абсолютно бессмысленно, словесная терапия при инфекционном делирии, просто замечательно, доктор Вересова, вы в своём репертуаре.
Четверг начинается с того, что опять кончается кофе.
Это мелочь, конечно. Ничтожная мелочь на фоне всего, что происходит в моей жизни последние несколько дней. Но именно такие мелочи и добивают. Когда ты стоишь в ординаторской в шесть утра, держишь пустую жестяную банку над кружкой и молча смотришь на дно, которое тебя не слушается и не выдаёт ни единой кофейной крупицы — это почти смешно. Почти. Если бы не хотелось выть.
Я ставлю банку на стол так, что она дребезжит о столешницу, и просто сажусь. Смотрю в окно. Город уже поднялся и куда-то несётся в своём привычном ноябрьском промозглом утре — серое небо, серые крыши, серые люди в серых пальто под серым фонарным светом. Красота.
Ночь была паршивой. Я снова почти не спала.
Не потому что много работы — хотя работы хватает. Нет. Я не спала, потому что он снова что-то бормотал во сне. Я слышала через стену, через коридор, через закрытую дверь пятнадцатой палаты — слышала, как он ворочается и произносит что-то тихое, обрывистое. Слова без смысла. Или со смыслом, который мне лучше не знать.
Худшая ошибка врача — влюбиться в пациента, который умирает.
Эта мысль вползает в мою голову, как крыса в подвал — тихо, противно, с таким упорством, что её не выгнать, сколько не пинай. Она уже была у меня. Не раз. И каждый раз я убеждала себя, что это не то. Что это просто профессиональная привязанность — ну, знаете, как к сложному случаю, который интересно разгадывать, как кроссворд с кровью и антибиотиками. Или любопытство — чисто медицинское, академическое, как у студента на вскрытии. Или обычная реакция психики на экстремальный опыт — он умирал у меня на руках, чёрт возьми! Сто двадцать семь секунд его сердце молчало, как выключенный монитор, а я его вернула. Перезапустила. Это не любовь, это химия. Адреналин. Кортизол. Дофамин. Научный факт.