Я одна в мигающем свете фонаря.
Господи. Что это было.
Они знают, где я живу.
Они знают, как меня зовут.
Они ждали меня у подъезда. Следили. Знали, когда я заканчиваю дежурство.
Последнее соображение поднимает меня на ноги быстрее, чем что-либо другое. Лежать здесь — значит быть мишенью. Страх работает лучше любого адреналина, когда правильно его применить. Я встаю, держась за стену, — медленно, потому что рёбра при каждом движении напоминают о себе острой вспышкой боли, — и именно тогда наверху хлопает форточка.
Потом второй этаж — там живёт Петровна с её вечным шпицем — свет в окне, голос, кто-то кричит вниз что-то неразборчивое. Потом ещё голоса, торопливые шаги по ступенькам, хлопает дверь подъезда.
Вот и доброе утро. Блин. Я, побитая, в той же больнице, где работаю, и где лежит он.
Вот такая ирония судьбы — роковая, злая, как удар под дых. Я лежу в палате с ноющими рёбрами, фонарём под глазом и ссадиной на скуле, медсестра прикладывает лёд, что-то говорит про обследование, и в голове у меня один-единственный вопрос: только бы он не сдурил. Только бы Артемий не наломал дров.
Господи, какая же я наивная дура.
Я разглядываю потолок палаты — белый, с трещиной в углу — и думаю о том, как это вышло. Хотела войти в подъезд. Ключи в кармане, телефон в сумке, думала про тёплую ванну. Двое в масках материализовались из темноты, как будто её там и не было никогда. Первый удар пришёлся в лицо, второй — под рёбра. Не сильный, как будто специально выбирали силу, чтобы не покалечить, только напугать. И слова — тихие, почти вежливые, что меня почему-то напугало больше, чем крик:
«Терех передаёт привет. Приведи дружка на встречу. Или в следующий раз будет хуже».
Потом — шаги, темнота, соседка, которая нашла меня у крыльца и подняла скандал на весь двор.
Хороший вечер. Просто замечательный вечер.
В голове всё ещё гудит. Не от удара — от той мысли, которая гоняется по кругу и не находит выхода: они знают, где я живу. Они знают мой маршрут. Они следили — долго, спокойно, не торопясь. И теперь показали, что могут добраться до меня легко и в любой момент.
— Алиса Сергеевна. — Молоденькая медсестра смотрит на меня с тем выражением, которое я сама, наверное, делаю, когда вижу пациентов с явными травмами от уличных разборок. Смесь сочувствия и профессионального любопытства. — Вас уже ждут.
Я думала — полиция. Оказалось — Вера Николаевна. Опять.
Она появляется раньше, чем я успеваю попросить её помолчать. Опять видит мою физиономию, видит разбитую губу, и лицо у неё становится такое — серое, как декабрьское небо. Она не кричит. Она вообще не повышает голос. Просто смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором всё написано без слов: ну вот и дождалась, Алиса Вересова.