— Ты Вересова?
Голос ровный. Будничный. Как если бы спрашивали, который час, или уточняли адрес доставки.
Мозг лихорадочно прокручивает варианты за долю секунды — закричать, побежать, схватить телефон, ударить сумкой — и не успевает выбрать ни один, потому что ноги уже сделали шаг назад сами по себе. Сумка соскальзывает с плеча, падает в снег с глухим звуком.
— Да... что вам нужно?
Голос мой. Чужой. Тихий.
— Терех передаёт привет.
Вот тут накрывает по-настоящему. Не страхом — страх придёт позже, — а каким-то ледяным, стеклянным осознанием: вот оно. Вот чего ждала. Вот чем это всё должно было закончиться, и ведь все предупреждали, а я блин дура не слушала, и вот.
Второй делает шаг вправо — не торопясь, профессионально, — отрезая путь назад. Я вижу, как первый тянет руку, и в следующую секунду его пальцы сжимают моё запястье с такой силой, что кости трещат или мне кажется что трещат, и боль приходит острая, мгновенная, обжигающая — от запястья до локтя.
Я дёргаюсь. Он не отпускает.
— Приведи своего дружка на встречу. — Голос ровный. Почти ласковый. Это хуже всего — вот эта будничная ласковость, как у человека, которому не нужно повышать голос, потому что он давно уже за пределом того места, где повышают голос. — Адрес получишь. У тебя неделя.
— Я не знаю, о ком…
Удар приходит раньше, чем я успеваю договорить.
Не сильный. Это важно — потом, через час, когда смогу думать, я пойму, что это было принципиально важно. Удар рассчитанный, холодный, профессиональный — именно такой, чтобы было больно и страшно, но не чтобы серьёзно повредить. Именно такой, чтобы я запомнила, чтобы прониклась, чтобы сделала правильные выводы. Щека горит от скулы до виска. Я теряю равновесие и падаю на одно колено, ладони — в слякоть, пальцы обжигает холодный мокрый асфальт.
Ах ты сволочь.
Второй бьёт по рёбрам. Один раз, потом ещё раз — чуть ниже первого, методично, как по работе. Я пытаюсь встать — меня снова роняют. Удар по спине такой, что перехватывает дыхание напрочь, и я несколько секунд просто лежу щекой на асфальте и не могу вдохнуть ни капли — только острая боль в груди, только звон в ушах, только мигающий свет фонаря где-то сверху.
— Неделя, — повторяет первый. Спокойно. Как напоминание о плановой встрече. — Не тупи.
Они уходят. Шаги удаляются — спокойно, не торопясь, как уходят люди, которые сделали что надо и идут дальше по своим делам.
Я лежу на земле.
Слушаю, как собственное дыхание возвращается с трудом — хрипло, со свистом, маленькими злыми порциями. Щека пульсирует. Рёбра горят. Ладони в мокрой каше, и холод асфальта уже добрался до колен сквозь джинсы, и где-то в стороне чужие шаги затихают совсем.