А у этого… Чувствую, не станет. Никогда. Потому что в этих глазах нет места для сострадания, для сомнений, для всего того, что делает нас людьми. Есть только холод. Только расчёт. Только уверенность, что он всегда будет стоять над трупами — и никогда не дрогнет.
— Пунктуальны, — говорит он, слегка растягивая слово. — Хорошо.
— Где Артемий? — я смотрю на него прямо. Не потому что мне не страшно. Потому что если я сейчас отведу взгляд — упаду.
— Не ваша забота. — Он кивает на сумку. — Флешку на стол.
Металлический стол стоит между нами — ржавый по краям, с облупившейся краской, как старые раны, которые никогда не заживут до конца. Он как бы говорит: «Добро пожаловать в ад. Присаживайтесь, не стесняйтесь».
Я медленно расстёгиваю сумку. Пальцы дрожат — не от холода, а от осознания того, что все нити теперь сходятся здесь, в этом грязном складе, в этой проклятой ночи. Достаю флешку. Маленькую. Чёрную. Ничем не примечательную.
Я не дышу.
Это единственное, что я успеваю осознать, когда Рома Зверь одной рукой перехватывает моё горло сзади, а другой прижимает к виску что-то холодное и твёрдое. Секунда назад я стояла рядом с Артемием и оперативниками Воронцова, а секунду после — стала живым щитом в руках человека, которому терять уже нечего.
— Отпустите меня, или я убью её!
Голос у Ромы хриплый, надорванный. Так орут загнанные животные — без расчёта, без стратегии, на одном только страхе. Оперативники замирают. Воронцов поднимает руку — стоять, не двигаться.
Я чувствую, как у Ромы дрожат руки. Чувствую его дыхание — горячее, с привкусом страха и ярости. Склад вокруг нас превратился в замерший кадр: разбитые ящики, луч фонаря, режущий темноту, и Лидия в углу — живая, невредимая, обхватившая себя руками.
Она смотрит на меня. Я смотрю на неё. Живая. Слава богу, живая.
А потом я вижу Артемия.
Он стоит в двух шагах от нас. Не бежит. Не кричит. Просто смотрит на Рому с таким спокойствием, которое страшнее любой угрозы. Я знаю этот взгляд. Видела его в самом начале — когда он лежал в реанимации и смотрел на меня так, будто просчитывал все возможные варианты событий, включая собственную смерть.
— Рома, — говорит он тихо. — Отпусти. Дело не в ней.
— Заткнись, предатель!
— Предатель? — Артемий слегка наклоняет голову. — Хорошо. Пусть предатель. Только она тут при чём?
— При том! — Рома тянет меня ближе к себе, его предплечье давит на горло. — Она твоя. Значит, через неё до тебя быстрее всего.
Господи, какая логика. Какая кошмарная, животная, безупречно работающая логика. Я сжимаю пальцы вокруг его руки — не вырваться, только воздуху чуть прибавить. Хватит, чтоб не потерять сознание.