Будильник звонит в шесть утра, как всегда.
Я лежу несколько секунд с закрытыми глазами и слушаю тишину квартиры. Батарея мерно гудит в углу. За окном ещё темно — февраль, что поделаешь. Где-то на улице скрипит снег под чьими-то шагами, потом затихает. Тишина. Снова тишина.
Встаю.
Иду на кухню. Включаю чайник. Смотрю на холодильник, на котором висит фотография: набережная, он и я, оба смеёмся. Артемий смотрит не в объектив, а на меня. Лидия сфотографировала нас в октябре — в один из тех редких дней, когда мы встретились здесь, в городе, и никуда не торопились. Просто шли. Просто были. Это, оказывается, можно — просто быть.
Я чищу зубы, завариваю кофе, смотрю в окно. За стеклом — серый рассвет, фонари ещё горят, дворник медленно толкает лопату по асфальту. Обычное утро. Ничего особенного. Просто еду на работу.
Год.
Прошёл целый год с того момента, когда я впервые приехала в Приморск. Год встреч раз в месяц. Год писем, звонков, разговоров до двух ночи. Год, за который мы оба — медленно, осторожно, без спешки — стали другими людьми.
Вот одна я — та, что два года назад стояла в пятнадцатой палате над пациентом без имени и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Вот вторая я — та, что сейчас пьёт кофе на кухне и знает: сегодня вечером он позвонит. Как всегда в пятницу.
Господи. Они вообще похожи, эти две женщины?
Я не уверена.
Первая — стояла у больничной кровати и убеждала себя, что это профессиональный интерес. Что шрамы на его теле — это медицинская загадка. Что татуировка-лабиринт на запястье — просто татуировка. Первая была такой занятой враньём самой себе, что на правду уже просто не оставалось сил.
Вторая знает кое-что важное: правда не всегда удобная. Зато с ней можно жить.
— Алиса Михайловна, — в дверях кабинета возникает Настя, интерн второго года, с папкой документов и видом человека, которого жизнь уже слегка помяла, — там Воробьёва из третьей палаты опять скандалит. Говорит, что капельница холодная. И что вы лично ей обещали тёплую.
Я смотрю на неё поверх кружки.
— Я ей обещала?
— Она так говорит.
— Настя. Я за двадцать лет работы ни разу не обещала пациентам тёплую капельницу. Это физиологически бессмысленно и вообще — не по протоколу.
— Я ей так и сказала, — Настя вздыхает с той специфической интонацией, которая означает «меня чуть не убили за эти слова». — Она ответила, что протоколы придумали бюрократы, которые никогда не болели.
Я ставлю кружку на стол.
— Иду.
— Вы уверены? Я могу сама...
— Настя. Воробьёву надо брать в лоб, иначе она почувствует слабость и будет давить неделю. Идём вместе — учись.