Пишу сообщение Артемию медленно, тщательно подбирая каждое слово. Удаляю. Пишу снова. Удаляю опять. Вот я дура. Господи, я веду себя, как подросток перед первым признанием — хотя мы с Артемием давно прошли ту стадию, где нужно тщательно подбирать слова. Мы с ним проходили через такое, что слова вообще ничего не стоят. Только поступки. Только то, что делаешь, когда никто не смотрит и когда это дорого обходится.
Тем не менее пишу. Осторожно, как по минному полю:
«Спасибо за выходные. Они были идеальными. Давай встречаться раз в месяц. Медленно, без давления. Узнавать друг друга заново».
Отправляю. И смотрю на экран, как дура, не отрываясь. Жду. Три точки появляются мгновенно — он уже набирает. Сердце в горле, в животе что-то сжимается и не желает разжиматься. Три точки. Три маленькие серые точки, от которых у меня дрожат руки. Это смешно. Это нелепо. Это абсолютно ненормально для взрослого человека.
Господи, я взрослая женщина. Тридцать один год. Я спасаю людей в реанимации. Я пережила нападение у подъезда, следствие, СИЗО через стеклянный барьер, суд, год разлуки. Я не должна смотреть на эти три точки, как ребёнок смотрит на ёлку в ночь перед Новым годом.
Но смотрю. Куда деваться.
«Согласен. Раз в месяц — это хорошо. Дай мне доказать, что я изменился. Не словами. Делами».
Я читаю это трижды. Потом ещё раз, медленно — как будто хочу убедиться, что не придумала. Потом откидываюсь на спинку сиденья и улыбаюсь в потолок вагона. Широко, глупо — так, что пожилая женщина напротив косится на меня с явным подозрением. Наверное, думает, что я тронулась умом. Может, и так. Я сейчас не готова это оспаривать.
Не словами. Делами.
Вот это — это уже не тот Артемий, которого я встретила в реанимации год назад. Тот говорил: «Зря спасли». Лежал и смотрел в потолок с видом человека, которому нечего терять и незачем что-то начинать. Тот не умел говорить о себе иначе, чем в терминах вины и разрушения — как будто его существование было сплошной описью нанесённого ущерба. Как будто он всю жизнь вёл счёт, который некому предъявить и некому оплатить. Тот, если честно, пугал меня. Не в смысле прямой опасности — хотя она была вполне реальной, как выяснилось позже. Пугал этой своей отстранённостью, этим ледяным взглядом, в котором не было ни капли надежды на что-то лучшее.
А этот — пишет «дай мне доказать». Этот хочет. Хочет попробовать. Хочет стать другим. Хочет заслужить то, что я давала ему без условий и без договора.
За один год.
Ладно, не только за год. За всё это безумие, через которое нам пришлось пройти — вместе и по отдельности, каждый со своей болью и своими тупиками, из которых, казалось, не было выхода.