Встаю, умываюсь, смотрю на себя в зеркало. Алиса Вересова, тридцать один год, врач, человек с весьма сомнительными жизненными решениями и ещё более сомнительной внешностью в данный момент. Под глазами — тени, как у панды после ночной смены в ночном клубе. Волосы растрепались за ночь так, что похожи на воронье гнездо. Вид такой, будто год нормально не спала. Собственно, так и есть.
Надеваю джинсы, которые сидят как влитые, если не учитывать, что я похудела на пять килограммов за последний месяц. Надеваю свитер, который когда-то был мягким, а теперь просто тёплый. Выхожу на улицу.
Он ждёт меня у входа в гостиницу. Стоит, засунув руки в карманы куртки, как подросток на перекуре, и смотрит на море. Просто стоит. Просто смотрит. И я несколько секунд не двигаюсь — только смотрю на него и думаю о том, что год назад он лежал в больничной палате с ножевыми ранениями, а я знала, что он не должен умереть.
И вот он здесь. Живой, целый, с немного отросшими волосами, которые ветер треплет так, будто пытается напомнить ему, что он не в тюрьме, а на свободе. Без той холодной непроницаемой маски, которую носил тогда, как броню. Теперь его лицо — это просто лицо человека, который пережил ад и всё ещё пытается понять, как с этим жить. И я стою, смотрю на него и думаю: ну что ж, судьба, ты действительно имеешь странное чувство юмора.
— Долго ты, — говорит он, оборачиваясь. В глазах — что-то тёплое. Непривычное для него.
— Я вовремя, — огрызаюсь я автоматически. — Ты просто пришёл раньше.
— Виноват.
Мы идём к берегу. Молча — первые минуты. Просто рядом, плечо к плечу, как два незнакомца, которые случайно оказались на одной дороге. Песок хрустит под ногами, как битое стекло под ботинками, а ветер треплет мне волосы, как будто пытается вырвать их с корнем, чтобы я наконец-то очухалась. Я убираю их за ухо, делая вид, что это не жест отчаяния, а просто привычка. Он смотрит на меня боковым взглядом, как кот, который не уверен, стоит ли доверять человеку, который его кормит. Я делаю вид, что не замечаю, потому что если я сейчас встречусь с ним глазами, то, возможно, не смогу больше притворяться, что всё в порядке.
— Как спала? — спрашивает он, наконец.
— Хорошо. — Пауза. — Плохо. Не привыкла к тишине. В больнице всегда какие-то звуки — аппараты, шаги по коридору, чьи-то голоса. А тут только море.
— Море — хорошо.
— Я знаю, что море хорошо, — фыркаю я. — Это не значит, что я умею с ним спать.
Он улыбается. Вот так, без предупреждения. Просто поворачивается и улыбается — негромко, краем губ, но по-настоящему. И я почти спотыкаюсь на ровном месте, потому что эта улыбка до сих пор выбивает у меня почву из-под ног.