— Алиса Андреевна. — Крутов произносит это с таким нажимом на отчество, что у меня возникает ощущение, будто он пытается придавить меня этим словом, как бетонной плитой. — Ты усложняешь ситуацию, которая могла бы решиться мирно.
— Мирно — это когда не пытаются забрать тяжёлого пациента по бумагам, которых не существует, к родственникам, которых тоже не существует.
Крутов открывает рот. Закрывает. Снова открывает. Выглядит он при этом примерно как рыба, которую вытащили из аквариума и поставили перед сложным выбором.
Мирский встаёт. Он не торопится. Поправляет манжет рубашки — маленький, почти незаметный жест. Этот человек привык к тому, что мир прогибается под его требования. Привык и устал удивляться людям, которые не понимают очевидного.
Я стою у окна его палаты и смотрю на него так, словно вижу первый раз.
Нет. Не первый. Просто сейчас я смотрю иначе — без привычной защитной иронии, без белого халата как брони, без роли врача, которая удобно прячет человека внутри меня. Просто Алиса смотрит на Артемия. И то, что она видит, не даёт ей покоя уже вторые сутки подряд.
Он лежит, опираясь спиной на подушку, и смотрит в потолок. Молчит. После визита Мирского прошли почти сутки, но мне кажется — прошла целая жизнь. Я не спала ночь. Не потому что дежурство. Потому что мозг отказывался выключаться, гонял по кругу одно и то же: адвокат Терентьева, «родственники» в дорогих пальто, угрозы, произнесённые вполголоса, флешка, компромат. И Артемий — живой, реальный, лежащий в пяти метрах от меня Артемий, которого хотят забрать и убить.
Я смотрю на его профиль. На прямой нос. На скулы с той резкостью, которая бывает у людей, много переживших — не просто прожитых лет, а именно переживших, прошедших сквозь что-то такое, что оставляет следы в чертах лица. На руки, спокойно лежащие поверх одеяла. На татуировку-лабиринт — она видна из-под рукава больничной рубашки. Лабиринт без выхода. Или с выходом — просто надо знать, где искать.
Господи, как я вообще дошла до такой жизни. Алиса Вересова, тридцать два года, участковый терапевт, одна в однокомнатной квартире с котом и сломанным краном. Стоит у окна больничной палаты и думает о татуировке пациента, которого разыскивает криминальный авторитет. Это называется «профессиональный рост», очевидно.
Хотя нет. Это называется «я влипла» — тихо, по собственной воле, шаг за шагом. Никто меня не тянул. Никто не заставлял сидеть у его постели ночами. Никто не приказывал лгать Воронцову, выгонять Мирского, игнорировать предупреждения Веры. Это всё была я. Сама. Добровольно.