А он — отказался.
Ради меня.
Идиот. Баран упрямый. Господи, какой баран.
Вот одна я думает: он заботится о тебе. Это благородно. Это по-человечески. Это — любовь, если называть вещи своими именами.
Вот вторая я отвечает первой: заткнись. Мне сейчас не нужна любовь, мне нужен живой человек на свободе. Мне нужно, чтобы он вышел отсюда через три года, а не через десять. Мне нужно, чтобы он перестал принимать за меня решения, которые касаются моей жизни.
Какая же вторая я противная дура, — думаю я на перекрёстке, дожидаясь зелёного света. — Всегда права. Всегда говорит то, что слышать не хочешь.
У ворот следственного изолятора я достаю документы. Охранник смотрит на меня с вежливым безразличием человека, которому всё равно, кто пришёл — жена, мать, адвокат или просто женщина с горящими глазами и пальто, застёгнутым через пуговицу не туда.
— Свидание не было запланировано, — говорит он.
— Я знаю. — Улыбаюсь я. Профессиональная улыбка — та, которую я надеваю в реанимации, когда нужно убедить испуганного родственника, что всё под контролем. — Запланируйте сейчас. Пожалуйста.
Меня заставляют ждать сорок минут.
Я сижу на жёсткой скамейке в коридоре, который пахнет казённой едой, хлоркой и ещё чем-то — затхлым, тяжёлым, каким-то нечеловеческим запахом государственного учреждения. Мимо проходят люди. Охранники. Посетители — усталые женщины с сумками, набитыми разрешёнными продуктами, пожилой мужчина с нотариально заверенными бумагами, молодая девушка с красными от слёз глазами. Я смотрю на неё и узнаю этот взгляд — тот самый, который видела в зеркале несколько раз за последние месяцы. Взгляд человека, который только что понял что-то важное и нехорошее про мир и своё место в нём.
Кто у неё там — думаю я. Муж? Брат? Что она скажет ему через стекло, через эту непробиваемую прозрачную стену? Что он ответит?
Наконец меня ведут в комнату для свиданий.
Стекло. Телефонная трубка. Стул с исцарапанными ножками.
Я знаю эту комнату. Была здесь несколько раз после ареста — после допросов, после суда. Знаю, как звучит здесь тишина. Знаю, как больно смотреть на человека через стекло и не иметь возможности до него дотронуться. Знаю, как рука сама тянется к поверхности — коснуться, и не может, и остаётся висеть в воздухе с этим своим бессильным жестом.
Телевизор орёт с утра, и я не выключаю его — не потому что интересно, а потому что тишина сейчас невыносима.
Ведущая новостей говорит бодрым, хорошо поставленным голосом — тем самым, которым обычно сообщают о каких-нибудь открытиях новых парков или культурных фестивалях. Но сегодня в этом голосе звучит что-то особенное. Я замираю у плиты с кружкой в руках.