Я ставлю кружку на подоконник. Сжимаю телефон так, что пальцы белеют.
— И?
Пауза. Короткая, но ёмкая. Из тех пауз, после которых мир делится на «до» и «после».
— Он отказался.
Молчу. Секунду. Две. Три.
— Что значит — отказался?
— Именно то, что я сказал. — Кузнецов говорит ровно, без эмоций. — Он передал ответ. Хотите, зачитаю дословно?
— Читайте.
Бумага шуршит. Я слышу это шуршание так отчётливо, будто нахожусь в той же комнате. Будто это не телефонный разговор, а очная пытка с демонстрацией улик.
— «Если я заговорю, Терех разрушит жизнь всех, кто мне дорог. Включая тебя. Твою репутацию, карьеру, семью. Я лучше отсижу здесь, зная, что ты в безопасности».
Тишина. Только где-то за окном сигналит машина, и этот звук кажется мне невыносимо нелепым — потому что мир вокруг продолжает существовать, как ни в чём не бывало, пока у меня внутри что-то рвётся на части, медленно и аккуратно, как ткань по линии разреза.
— Алиса Михайловна? Вы слышите меня?
— Слышу.
Я кладу трубку.
Потом смотрю на телефон. На кружку. На заснеженные крыши за окном. На холодный чай, который я так и не выпила. На собственные руки, которые начинают дрожать — мелко, неконтролируемо, как у человека на морозе, хотя в квартире плюс двадцать два.
Хорошо.
Вот одна я — та, что в шоке. Вот вторая я — та, что сейчас объяснит первой, что именно произошло. Артемий отказался от сделки, которую я несколько дней выстраивала. Отказался ради меня. Решил, что моя карьера и репутация важнее его свободы. Решил это без меня, за меня, вместо меня — как человек, привыкший принимать стратегические решения в одностороннем порядке.
Я надеваю пальто прямо поверх домашних джинсов и свитера — не снимая его уже с вешалки нормально, а просто хватаю и запахиваю на ходу — и иду в СИЗО. Не звоню заранее. Не предупреждаю. Просто иду, потому что если я остановлюсь и начну думать, то разнесу что-нибудь в этой квартире. Кружку. Или дверцу шкафа. Или — чего доброго — подоконник, на котором стоит тот самый холодный чай.
А ломать имущество — это не по-докторски.
Дорога занимает двадцать минут. Я еду по морозному городу мимо панельных девятиэтажек, мимо магазина с помятой вывеской «Скидки!», мимо детской площадки, где в этот утренний час никого нет и качели застыли, как замёрзшие, нелепые. Каждая мысль отдаётся у меня в висках одним и тем же словом. Дурак. Упрямый. Самоуверенный. Дурак.
В голове всё дымится, как после взрыва. Обугленные мысли, обрывки фраз, ярость, которая закипает медленно, неумолимо — как та лава, которая сначала просто тихо булькает в глубине, а потом выжигает всё на своём пути. Я провела два дня в переговорах. Два дня звонила Кузнецову каждые несколько часов и уточняла детали. Два дня договаривалась с Савиной, которая смотрела на меня со своим вечным профессиональным холодом и говорила: «Если он пойдёт на сделку — я сделаю всё возможное для смягчения». Два дня верила в это.