Артемий был.
Теперь нет.
— Вот, — протягиваю мужчине направление, — на ЭКГ, общий анализ крови, к кардиологу на следующей неделе. И перестаньте работать после девяти — это не рекомендация, это предписание.
Он улыбается виновато. Кладёт бумажку в нагрудный карман. Уходит.
Я остаюсь на минуту в пустом кабинете, смотрю на незаправленную кушетку. Стандартная больничная кушетка, обтянутая дерматином. Сколько людей сидело на ней. Сколько страхов, сколько надежд. Одна кушетка — и столько историй.
Как-то раз, давно, Артемий сидел вот так же — на краю больничной кровати, смотрел на меня с тем выражением, которое я тогда ещё не умела читать. Теперь умею. Теперь знаю, что это было.
Выхожу в коридор.
Вера Николаевна идёт навстречу с папками под мышкой. Смотрит на меня своим особым взглядом — тем, которым опытные врачи смотрят на коллег, у которых что-то не так, но говорить об этом прямо неловко.
— Как ты? — спрашивает просто.
— Нормально.
Она молчит секунду. Потом ещё секунду.
— Алиса.
— Вера Николаевна, — говорю я ровно, — правда нормально. Работаю. Сплю. Ем. Всё функционирует в штатном режиме.
— Функционирует, — повторяет она, и в этом слове столько тихого скепсиса, что хватило бы на целый консилиум.
— Это не так плохо, — я пожимаю плечами. — Некоторые и вовсе не функционируют.
— Алиса, — она чуть понижает голос, оглядывается по сторонам. Коридор полупустой, кто-то вдалеке, никто не слушает. — Ты помнишь, как выглядела в начале всей этой истории? Была живая. Злая, испуганная, но живая. Вот этого сейчас нет.
Это задевает сильнее, чем я ожидала. Потому что правда.
— Всё вернётся, — говорю я.
— Я надеюсь, — она смотрит ещё немного, потом кивает. — Если захочешь поговорить — знаешь, где меня найти.
— Знаю. Спасибо.
Она уходит. Я смотрю ей вслед и думаю: вот человек, который умеет предложить помощь и не обижаться, когда ею не пользуются. Это редкость — в жизни вообще, не только в медицине.
Телефон звонит в половине седьмого утра.
Я только что вернулась с ночного дежурства. Кофе ещё не успел завариться. Я стою посреди кухни с кругами под глазами и мыслями, которые никак не желают выключаться. Артемий. Его последнее письмо. Слова, которые он написал кривым почерком на листе бумаги из дешёвой тетради. Я читала это письмо столько раз, что знаю его наизусть — каждую букву, каждую запятую, каждое слово, за которым он прятал то, что не умел говорить вслух.
Телефон на столе подпрыгивает и снова звонит.
Незнакомый номер.
В другое время я бы не взяла. Мало ли кто звонит в такую рань — реклама, ошиблись номером, кто-то очередной из тех, кто думает, что его дело важнее моего сна. Но сейчас я хватаю трубку с каким-то тупым предчувствием, как будто кто-то тянет меня за руку из другого конца комнаты.