Написал, что всё нормально. Что справляется. Что думает обо мне.
Нормально. Справляется. Думает.
Я перечитывала это письмо раз двадцать, наверное. Ищу между строк что-то, чего он не написал. Что скучает сильнее, чем говорит. Что устал. Что считает дни так же, как я. Не нашла — или нашла, но не хочу себя обнадёживать. Надежда — штука ненадёжная, простите за каламбур.
Зато злость надёжная. Злость на Терентьева, который сидит где-то на своих двадцати пяти годах и наверняка думает, что испортил нам всё. На систему, которая дала Артемию условный срок с таким количеством ограничений, что проще было дать реальный. На себя — за то, что иногда, в три часа ночи, когда совсем не спится, я думаю: а если зря? А если это не любовь, а привычка? А если я просто такой человек, который не умеет отпускать?
Но потом вспоминаю его глаза в тот последний момент перед тем, как увели. И злость на себя проходит. Остаётся только — ждать.
— Вересова, — в дверях появляется Валентина из регистратуры, прядь выбилась из-под шапочки, лицо озабоченное. — Тебя в третьей ждут. Плановый пришёл, а Сомов ещё не вернулся с обхода.
— Иду, — говорю я и отлипаю от стекла.
Вот и вся поэзия на сегодня.
Работа меня держит. Это единственное, что работает безотказно — надёжней часов, надёжней людей, надёжней самой лучшей таблетки. Пациенты приходят, уходят, я ставлю диагнозы, выписываю назначения, объясняю, успокаиваю, иногда ругаюсь с теми, кто не принимает лекарства и потом удивляется, почему хуже. Жизнь крутится, как колесо, и я — спица в этом колесе. Необходимая. Иногда скрипящая, но необходимая.
Раньше мне хватало.
Теперь нет. Теперь я знаю разницу.
Кабинет встречает меня мужчиной лет пятидесяти с грустными глазами и жалобами на давление, усталость и головные боли по утрам. Садится, достаёт из кармана мятую бумажку с записанными симптомами — видно, что жена заставила записать, чтобы не забыл у врача. Я осматриваю, слушаю, задаю вопросы. Он говорит о работе, о стрессе, о том, что засиживается допоздна, о том, что жена всё-таки вытащила его, наконец.
— Жена правильно сделала, — говорю я, выписывая направление.
И что-то сжимается у меня в груди. Резко, как будто кто-то сцепил пальцы и дёрнул изнутри.
Жена. Заставила. Пришёл.
Некому заставить меня нормально есть. Некому позвонить в одиннадцать вечера, когда я лежу в темноте и прокручиваю в голове те несколько минут в зале суда — его взгляд через плечо конвоира, тот самый, от которого хочется одновременно плакать и смеяться. Некому сказать утром: ты плохо выглядишь, поешь нормально. Некому просто быть.