Ладно. Кредит. Завтра — в банк, и пусть попробуют мне отказать.
Я закрываю глаза и на этот раз заставляю себя не думать. Считаю до десяти. До двадцати. До ста.
Засыпаю где-то на семидесяти двух — и снится мне Артемий в больничном коридоре, который идёт ко мне, а я иду к нему, и расстояние между нами почему-то не уменьшается. Сон как сон.
Утром я нахожу его раньше завтрака. Он уже не спит — сидит на кровати, смотрит в окно. За стеклом серое небо, мелкий противный дождь, и вся больничная парковка в мокрых лужах. Красота. Ноябрь в душе, декабрь в календаре — разницы никакой.
Он поворачивается, когда я вхожу. Смотрит — молча, внимательно. Видит что-то по моему лицу, потому что его взгляд сразу становится сосредоточенным. Этот его взгляд — как рентген. Просвечивает насквозь, и от этого хочется одновременно и уйти, и остаться.
— Ты не спала, — говорит он. Не вопрос.
— Я врач. Я привыкла не спать.
— Алиса.
Ненавижу, как он произносит моё имя. Ненавижу — потому что в его исполнении это звучит как «я вижу тебя насквозь, и ты это знаешь».
— Я найду деньги сама, — говорю я. Сразу. Потому что если начну тянуть — сломаюсь.
Он молчит секунду. Потом:
— Как?
— Возьму кредит.
— Ты серьёзно.
— Абсолютно.
Он смотрит на меня так, как смотрят на человека, который утверждает, что Земля плоская и готов это доказать. Долго. С каким-то неприятным спокойствием.
— Ты понимаешь, что двести тысяч по кредиту — это примерно два года выплат? По нынешним ставкам?
— Я умею считать. Спасибо за ликбез.
— Алиса, — он произносит это мягче, и это почему-то злит меня сильнее, чем, если бы он кричал, — ты собираешься два года платить кредит из-за фотографий, которые не должны были существовать.
— Или, — говорю я, — я попрошу у кого-нибудь в долг.
— У кого?
Ксения появляется в ординаторской в половине шестого вечера.
Я замечаю её ещё с порога — и первое, что бросается в глаза, это не белый халат, не ухоженные волосы, не дежурная улыбка, которую она обычно приклеивает к лицу, как стикер на лоб. Первое, что я замечаю, — это её руки. Они слегка дрожат. Она сжимает и разжимает пальцы, будто пытается выдавить из ладоней что-то невидимое. Или наоборот — удержать.
Я сижу за столом с историей болезни, которую уже полчаса не могу дочитать. Буквы плывут перед глазами, мысли упорно уходят в другое место — в пятнадцатую палату. К тому, кто там сидит с закрытой книгой и слишком спокойным взглядом. И тут она. Ксения Марченко. Собственной персоной.
Моё тело немедленно напрягается, как перед ударом.
Вот одна я — та, которая умная и осторожная. Она говорит: «Алиса, встань, выйди из комнаты, скажи, что занята, уйди, только не разговаривай с ней».