Но страх у неё быстро переходит в знакомое. Привычное. Отработанное годами.
— Алиса, что с тобой происходит?! — Голос поднимается. — Ты понимаешь, что ты сделала?! Ты врала следователям! Ты рисковала лицензией! Всё, чего ты добивалась все эти годы, — под угрозой! Из-за кого?!
— Мама...
— Из-за преступника! — Она встаёт, не может сидеть, начинает ходить по кухне. Я знаю этот ритм. Три шага к окну. Поворот. Три шага обратно. — Шантажиста! Человека, который разрушал жизни людей ради денег! Я слышала, его арестовали. Он в СИЗО сидит. И ты... ты ходишь к нему?
— Да.
— Боже мой. — Она останавливается у плиты. Берётся рукой за край столешницы, как будто ей нужна опора. — Ты разрушаешь себя ради преступника! Шантажиста! Ты потеряла рассудок? Скажи мне, что я что-то не так понимаю!
— Ты всё правильно понимаешь, — говорю я. — Он был шантажистом. Он делал страшные вещи. Его арестовали, он даёт показания. Всё правда.
— И ты всё равно к нему ходишь.
— Да.
— Это нормально, по-твоему?!
Я молчу. Смотрю на неё. И думаю о том, как объяснить то, что само себя не объясняет. Как в двух словах рассказать про сто двадцать семь секунд — именно столько он был клинически мёртв, я помню это число как своё имя, — после которых человек остался жить? Как рассказать про то, как он лежал в пятнадцатой палате и говорил «зря спасли», и смотрел в потолок таким взглядом, в котором не было ничего, кроме пустоты? Про то, как я впервые за много лет почувствовала, что кто-то видит меня — не доктора Вересову, не правильную дочь Дарьи Алексеевны, не бывшую жену Антона Морозова. Меня.
Он звонит в половину восьмого вечера.
Я смотрю на экран телефона. «Игорь Светлов». Три секунды стою, не беру трубку. Четыре. Потом всё-таки нажимаю на зелёную кнопку — просто потому что сил нет даже избегать людей. Сил вообще ни на что нет. Я провела сегодняшний день, как все последние дни: отработала смену, вернулась домой, сидела на кухне и смотрела в окно, пока чай не остыл. Потом вылила чай. Потом сидела дальше. Примерно вот такой богатый событиями день.
Больница — это единственное место, где я сейчас не разваливаюсь окончательно. Там есть работа, есть протоколы, есть чёткие инструкции о том, что нужно делать. Вот пациент. Вот симптомы. Вот лечение. Там я знаю, кто я и зачем. Здесь, в квартире, где пахнет чаем, который я снова забыла допить, я просто измотанная женщина, которая слишком долго держала слишком много.
Артемий написал мне три дня назад. Короткую записку через адвоката: «Ты не должна всё это нести. Я справлюсь». Я прочитала её в ординаторской, между двумя пациентами, и почему-то мне захотелось смеяться. Справится. Конечно. Он всегда так говорит — «я справлюсь», «я сам», «уходи, пока не поздно». Это его способ любить — давать мне шанс сбежать. А я — я не беру этот шанс. Снова и снова. Потому что я уже давно поняла: сбегать от него — это предавать себя.